Объятые пламенем полностью

Было очевидно, что меня задевало то, что Миша, не знающая ни дня своей теперешней жизни без лёгкого наркотика, была способна на лучшую игру, чем я, однако я не боялась в этом признаться. Мне было от этого больно, а не страшно.

– Думаешь, дело в физическом состоянии? – вновь криво ухмыльнулась Миша. – Думаешь, твоя рука дрогнула из-за того, что полгода пролежала в гипсе? Не можешь понять, почему же тогда я, отброс общества и раб букета зависимостей играю лучше тебя? Всё заключается здесь, – Миша вдруг ткнула себя тонким пальцем в костлявую грудную клетку. – Твоя рука дрогнула не из-за переломанных костей. Они у тебя успешно срослись, лучше чем на собаке, – снова криво ухмыльнулась она. – Нет, Таша, сломалось у тебя не тело. У тебя душа сломалась. Я добровольно ступила на дорогу саморазрушения и добровольно делаю каждый свой шаг вперёд по этому пути. Ты же не доброволец. У тебя всё произошло по принуждению. Я не ломаю свою душу, тебе же твою сломали без спроса. Души, знаешь ли, даже у собак быстро не восстанавливаются. Они вообще редко восстанавливаются… Твоя скрипка никогда уже не зазвучит как прежде. Твоя сломанная душа ей не позволит. Если не понимаешь о чём я, могу выразиться проще: твоя душа и есть твои сломанные руки, пальцы, ногти, вывернутые суставы, изувеченные запястья, треснувшие рёбра… Она твоя искорёженная плоть, а скрипка, знаешь ли, не терпит фарша. Ты фарш, Таша. В отличие от мамы, Джереми и Хьюи, ты выкарабкалась из мясорубки, ведь ты живучая, блин, как собака. Однако никто ещё не выбирался из мясорубки целым. Даже тебе такое провернуть не удалось. Посмотри на себя: ты ведь измельчена в кровавую крошку… Вы со скрипкой больше не сможете друг друга услышать. Живые не слышат мёртвых. Скрипка не слышит тебя.

Я замерла с холодной маской отстранённости на лице, но здесь и сейчас я едва не умирала от услышанного. Я чувствовала, что на моём бледном лбу выступила испарина, а мои руки в карманах начинали судорожно трястись.

– Мы сейчас говорим не обо мне, – с неимоверным усилием разжав зубы, наконец выдавила из себя я.

– Мы всегда говорим о тебе, Таша. Всегда. Даже когда ты думаешь, что мы говорим обо мне, мы всё равно говорим о тебе… Что ты ещё хочешь от меня услышать? – совершенно спокойным, даже умиротворённым тоном поинтересовалась Миша.

Она, совершенно прокуренная, отравленная алкоголем, наркотиками и токсином, мыслила настолько трезво, что со стороны это выглядело откровенно жутко. Миша словно разговаривала со мной с другой стороны невидимого мира. Она была права – живые не могут слышать мёртвых. Но ведь она меня слышала…

– Почему? – задала один-единственный вопрос я.

– Потому что я знала, что ни я, ни Беверли Фрейзер, ни кто бы то ещё не смогли бы тебя превзойти, – сестра выпустила из своих запавших щёк очередную струйку дыма, после чего совершенно невозмутимо пожала пугающе костлявыми плечами. – Как видишь, в итоге я оказалась права. Мы не смогли. Никто не смог.

Мы с Мишей так и не смогли расстаться без двусторонних вспышек раздражения. Дариан был прав: мы не выносим людей с теми же недостатками, что и у нас. Впрочем, если я не ошибаюсь, это слова писателя и поэта Оскара Уайльда, а не Дариана Риордана.

Всё началось с того, что Миша признала меня душевнобольной, на что я парировала ей тем, что мы обе душевнобольные, но я хотя бы стараюсь казаться нормальной, на что Миша ответила, что она, в отличие от меня, никогда не опускалась до лицемерия, чтобы только “казаться нормальной” для окружающих… Слово за слово, и Миша уже обещает мне, что не бросит свой образ жизни, пока он не прикончит её, а заодно своим исходом она прикончит и меня, а я обещаю ей, что меня уже ничто не прикончит, кроме меня самой. Она обещает, что будет специально ради меня умирать помедленнее, я же в свою очередь обещаю ей, что специально назло ей проживу ещё сотню лет. Она пообещала умереть от алкогольного отравления или даже с пакетом на голове – она ещё не определилась, так как ей от любого способа кайф – я же пообещала, что задушу её прежде, чем это сделает алкоголь или клей. На том и расстались.

…Беверли Фризер заняла на международном скрипичном конкурсе “Серебристая птица” двадцать первое место из тридцати пяти, к двадцати годам залетела от сомнительного ухажёра, который не был в ней заинтересован, и ещё во время беременности бросила скрипку. Сейчас её трёхлетнего сына воспитывают её родители, она же работает секретаршей в какой-то заурядной конторе. Со слов нашего музыкального преподавателя, с которой я, будучи прихрамывающей из-за нанесённых мне Картером в последний раз побоев, случайно столкнулась на улицах Лондона в декабре прошлого года, Беверли начала вести достаточно свободный, если не развязный образ жизни.

По итогам: Беверли стала матерью-кукушкой, секретаршей и девушкой лёгкого поведения, Миша стала матерью-кукушкой, алкоголичкой и токсикоманкой, а я сижу в старом кресле в серой гостиной, сжимая свою голову руками. Я никем не стала.