За столом на сцене — Дубровин, заместитель секретаря парткома управления Полос- ков, Светозаров и приглашенные на семинар передовики из колхозов. Им-то и предстояло сегодня поделиться своими достижениями и опытом.
— У Лесуковой, товарищи, мы уже были и слышали ее яркий и убедительный рассказ, — поднявшись над столом, начал Дубровин. — Надо полагать, каждый из вас сделает соответствующие выводы. Теперь предоставим слово другим нашим «маякам». Думаю и уверен, что это и есть лучшая форма экономической учебы руководителей и специалистов сельского хозяйства…
Он еще минут десять говорил о необходимости и полезности изучения всего нового, прогрессивного, что рождается творчеством масс ежедневно, ежечасно. Потом пригласил на трибуну бригадира полеводческой бригады из колхоза «Вперед к коммунизму» Анну Тихоновну Сумарокову.
— Гордись, твоя рекордсменка, — толкнул Лазуткина в бок его сосед.
— Подожди, еще неизвестно, куда она завернет, — не поднимая головы, тихо отозвался Лазуткин и полез в карман за папиросами; вспомнив, где он сидит, неохотно вытащил руку из кармана, ссутулился в настороженно выжидательной позе.
Анна Сумарокова была пожилой, лет под шестьдесят, крупной женщиной, с суровым морщинистым лицом. Серый простой платок покрывал ее голову. Сейчас концы его выбились из-под воротника жакетки, выпростав удивительно черные, без единого седого волоска, пряди. Загрубелыми руками она попыталась водворить их под платок, но они выскользнули снова. А вскоре она и жакетку расстегнула, чтобы не стеснять себя в движениях.
Сумарокову тут знали все. Она прославилась высокими урожаями еще в военную пору, потом года три по болезни не участвовала в колхозных работах — так и не долечившись, опять вернулась в поле. «За наши урожаи совестно стало, — объяснила она свое возвращение колхозникам. — В войну на худых лошадях да на коровах пахали и то больше выращивали…».
Как видно, колхозный агроном постарался подготовить для Анны Тихоновны нужную бумажку, и она бережно вытащила из-за пазухи пару свернутых четвертушкой листков, расправила их, положила на трибуну. И вдруг улыбнулась смущенно-лукавой улыбкой, повернулась к Дубровину:
— Батюшки, а ведь очки-то я дома оставила. Вот растеряха-то…
— А вы без бумажки, — ободрил ее Дубровин, знавший давнюю нелюбовь Анны Тихоновны к писаным речам.
— Придется… Ну, скажу, как умею. Верно, дорогие товарищи, получили мы в бригаде прошлой осенью по 26 центнеров ржи с гектара. Пшеницы чуть поменьше, но тоже подходяще. Как и почему — об этом уж в газете писали да и сама я на разных совещаниях рассказывала. Знаете, небось… Агротехника известная, чего же об одном и том же толковать? А я вот о чем хочу поговорить…
Костя, сидевший сбоку перед самой сценой и видевший одинаково хорошо и зал, и президиум, приметил на лице Дубровина некое недоумение и даже недовольство. Кажется, то, о чем собиралась поговорить Анна Тихоновна, не было предусмотрено программой семинара. Пока она расстегивала жакет, Дубровин успел вежливо вставить:
— Анна Тихоновна, об агротехнике не мешало бы еще раз напомнить. У нас здесь не обычное совещание, а экономическая учеба. Вот и хотелось бы услышать, как вам удалось 26 центнеров получить.
Сумарокова энергично повернулась к нему.
— Так ведь 26 центнеров мы получили только с двадцати гектаров, Петр Петрович, а с остальных сколько? По восемь центнеров не набралось, а их у нас в одной бригаде около двухсот, гектаров-то… А кинь по всему нашему колхозу да и по другим тоже — по 5–6 центнеров на круг не обошлось. Да и совхоз, сосед наш, — она кивнула на Светозарова, — недалеко от нас ушел. Я тут как-то раздумалась и говорю себе: нечем пока гордиться-то…
— Позвольте, Анна Тихоновна! — еще вежливее, однако с заметным смущением перебил Дубровин. — Мы ценим вашу скромность, но факт остается фактом: вы доказали, что на нашей северной земле можно получать высокие урожаи. И этот факт мы умалять никак не можем.
Анна Тихоновна стояла теперь вполоборота, обращаясь то в зал, то к сидевшим в президиуме.
