— Согласна — умалять нельзя, а только это и раньше было доказано. Земля тут ни при чем, ее к рукам прибирать надо. У нас на этих двадцати гектарах одни люди работали, вроде звена. Мы им сказали: вот ваш участок, вы за него совестью своей отвечаете. А ежели бы мы еще им сказали: каков будет урожай — таков и трудодень, они бы пуще прежнего постарались. А что вышло? Ихний-то трудодень сравняли с общим по всему колхозу — это почему же? За что они в нынешнем году будут стараться? Непорядок, по-моему, да об этом и колхозники говорят. Прямо скажу: прежде такой обезлички и уравниловки было меньше. Размахнулись мы с укрупнением колхозов и бригад не по зубам. У нашего председателя нынче, почитай, полсотни деревень, в нашей бригаде два прежних колхоза состоят — ну, как тут со всем управиться? По моей грамоте, мне бы на звене стоять, а меня бригадиром назначили, этакую махину доверили. При мне и заместитель, и помощники, и учетчики с нарядчиками, да толку все равно мало. Их бы в производство, а не чины-портфели таскать… Бывший-то райком колхозы укрупнил, а кадрами что-то не раскошелился. Да и не с маху надо было укрупнять, а постепенно, по два-три колхоза сначала, чтоб опыта набраться. А то слепили чуть не десяток, техники и всего вроде много, да пользы что-то не видать…
Бугристое, с массивными надбровными дугами и мягким подбородком лицо Дубровина нахмурилось. Уже не скрывая досады, он сказал:
— Как известно, Анна Тихоновна, вопрос об укрупнении решали сами колхозники.
— Проголосовали — это верно, товарищ Дубровин, — уточнила Сумарокова. — Да кто голосовал-то? Уполномоченные голосовали, да и их вы собрали чуть не по тревоге. Начальства же тогда понаехало уйма. Ну и убедили… Только жизнь теперь многих обратно переубедила, и, по моему разумению, выходит так, что, к примеру, наш колхоз разделить надо. Мельчить не нужно, а ежели надвое разделить и бригады поменьше сделать — только на пользу пойдет. Мы уж у себя думали и подсчитывали — ладно будет…
Анна Тихоновна поправила платок и, суровая, с поджатыми губами, сошла со сцены в зал и села на общую скамейку.
Дубровин тяжело, будто держа на плечах невидимый груз, встал.
— Вопросы, поднятые товарищем Сумароковой, безусловно, заслуживают внимания. Очевидно, мы обсудим их в управлении. Сегодня у нас более важная тема — изучение передового опыта…
— О планировании тоже надо бы затронуть, — сказал кто-то из задних рядов.
— О планировании, товарищи, будет разговор на следующем занятии. А сейчас слово предоставляется знатному льноводу из колхоза «Россия» Ивану Михайловичу Серебрякову…
В субботу около двух часов позвонил Светозаров. Разговаривал с ним Николай Егорович Зыков. Костя, на минуту забежавший в 30 контору разузнать последние новости, не обратил внимания на разговор. Однако, положив трубку и поискав кого-то глазами, Николай Егорович обратился к сыну:
— Ты, случайно, не на ферму к Лесуковой собрался?
— Это откуда же видно? — вспыхнул Костя.
Тучный, рыхлый, страдавший застарелой одышкой, Зыков язвительно усмехнулся, сказал натужным, от природы сиплым голосом:
— Ишь ты, еще обижается… По глазам вижу, что к ней направился, от конторы тропка-то идет. Гляди, Костя!
Был обеденный перерыв, в конторе ждал кассира лишь один тракторист в промасленной фуфайке и в шапке с полуоторванным ухом. Он был явно под хмельком, после холодной кабины (он только что приехал с возом комбикормов с железнодорожной станции) в натопленном помещении его разморило, и он дремал возле бачка с питьевой водой.
— А если и к ней, то что из того?
— А то! Обведет она тебя вокруг пальца, помяни мое слово, — с непонятной для Кости враждебностью сказал Николай Егорович и для убедительности пристукнул пухлой ладонью по столу. — Не видишь, куда она нос задирает?
— Не замечал.
— Куда уж тебе!.. Ладно, звонил тут директор, просил Лесукову к шести часам к нему подойти, он тоже в город поедет. На своей, значит, машине… Вот и передай ей, чтоб не прозевала.
