В крови тяжело колыхалось опьянение. Ресницы трепетали, а Наиматун взмывала все выше, распевая древнюю песнь. Дыхание человека и дыхание дракона застывало облаком.
Смыкалась ночь. Тани зарылась в гриву Наиматун, и ветер не мог до нее добраться. Над ними сияли бесчисленные звезды – ни одно облачко не замутило хрустального неба. Глаза нерожденных драконов. Заснув, Тани увидела их во сне: войско, спускающееся с неба, чтобы отогнать тень. Себя она видела маленькой, как семечко, но ее надежды вырастали раскидистым деревом.
Тани зашевелилась. Ей было тепло и покойно, легонько ныли виски.
Она так глубоко провалилась в сон, что проснуться сумела не сразу. А когда вспомнила все, кожа снова похолодела, и тогда Тани поняла, что лежит на камне.
Она перевернулась и села. В темноте едва виднелись очертания ее дракона.
– Где мы, Наиматун?
Чешуя зашуршала по камню.
– Где-то, – пророкотала дракана. – Нигде.
Они были в выбитой приливами пещере. Снаружи плескалась вода. Разбиваясь о камни, она освещалась голубоватыми отблесками и гасла, как крошечные светящиеся каракатицы, вынесенные морем на пляж мыса Хайсан.
– Расскажи, – сказала Наиматун, – чем ты нас обесчестила.
Тани обхватила руками колени. Если в ней и осталось сколько-то отваги, ее не хватило, чтобы второй раз противоречить дракону.
Она говорила тихо. Ни о чем не умолчала. Пока она выкладывала все, что началось с вывалившегося на берег чужестранца, Наиматун не издала ни звука. Тани, склонившись до земли, стала ждать ее приговора.
– Поднимись, – вымолвила Наиматун.
Тани повиновалась.
– То, что случилось, не бесчестит меня, – сказала Наиматун. – Это бесчестит мир.
Тани понурилась. Она дала себе слово больше не плакать.
– Я знаю, что мне нет прощения, великая Наиматун. – Тани смотрела на носки своих сапог, но подбородок у нее дрожал. – Утром я пойду к достойному морскому начальнику. Ты можешь в-выбрать другого всадника.
– Нет, дитя плоти. Ты моя всадница, ты клялась мне перед морем. И ты верно сказала, что тебе нет прощения, – добавила Наиматун, – но только потому, что за тобой нет преступления.
Тани уставилась на нее:
– Было преступление! – Голос у нее вздрагивал. – Я нарушила уединение. Я спрятала чужестранца. Я преступила Великий эдикт.
– Нет, – прошелестело в пещере. – Запад или Восток, Север или Юг – огню все равно. Угроза исходит снизу, а не издалека. – Дракана распростерлась на земле, чтобы заглянуть в глаза Тани. – Ты спрятала мальчика. Спасла его от меча.
– Я не по доброте, – выговорила Тани. – Я потому это сделала… – У нее свело живот. – Потому что хотела, чтобы жизнь моя текла гладко. И боялась, что он ее разрушит.
– Это меня огорчает. Это тебя бесчестит. Но это можно простить. – Наиматун еще ниже опустила голову, так что глаза их пришлись почти вровень. – Скажи мне, маленькая сестра, что понадобилось инисскому мальчику в Сейки?
– Он хотел видеть вседостойного государя. – Тани облизнула губы. – Он, кажется, ради этого готов был на все.
– Тогда государь должен его увидеть. Император Двенадцати Озер тоже должен выслушать его слово, – сказала дракана. Зубцы у нее на спине отвердели. – Земля под морем содрогается. Он зашевелился.
Тани не посмела спросить, о ком она говорит.
– Что мне делать, Наиматун?
– Не так спрашиваешь. Спроси: что
Эрсирская столица Раука была величайшим из городов Юга. Пробираясь в путанице ее стесненных высокими стенами улочек, Лот целиком отдался зрению, слуху, обонянию. Радужные горы пряностей, благоухающие на всю улицу цветники, высокие, украшенные синей смальтой башни, чтобы ловить ветер, – все было для него внове.
Занятые своими делами горожане удостаивали идущего рядом с ним ихневмона разве что беглого взгляда. Должно быть, в Эрсире они были не так редки, как в северных краях. Этот ихневмон, вопреки легендам, по-человечески не говорил.
Лот сторонился людей. Не обращая внимания на жару, он по горло укутался в плащ, но все равно, стоило кому-нибудь оказаться слишком близко, – его душила паника.
Дворец Слоновой Кости – резиденция дома Таумаргам – безликим божеством высился над городом. Над ним кружили скалистые голуби, почтовые гонцы горожан. Купола сияли золотом, серебром и бронзой ярче отраженного ими солнца, а стрельчатые окна, прорезая белые, без пятнышка, стены, превращали белизну в кружевной узор.
Кассар ак-Испад служил посланником от дома Таумаргам. Лот собирался идти ко дворцу, но его ихневмон был другого мнения. Он вывел Лота к рыночным рядам, где воздух был сладок, как пудинг.
– Совершенно не понимаю, что ты придумал, – растрескавшимися губами проговорил Лот. Он был уверен, что зверь его понимает. – Нельзя ли воды попить, а, почтенный?
С тем же успехом Лот мог придержать язык. Когда они оказались перед прилавком с седельными флягами, полными прозрачной водой, Лот не вытерпел. Он нашарил в мешке кошель с монетами. Ихневмон, оглянувшись через плечо, заворчал.
– Пожалуйста, – устало проговорил Лот.
Ихневмон фыркнул, но сел по-собачьи. Лот указал торговцу на самую маленькую бутыль из радужного стекла. Торговец ответил на своем языке.
