– В той стране, откуда я родом, – сказала Эда, – мы не зовем это трусостью.
Сабран взглянула на нее:
– Ты только что лишилась супруга. Ты носишь его дитя. Ясно, что ты чувствуешь себя беззащитной. – Эда пожала ей руку. – Выносить ребенка не всегда бывает просто. Это, сдается мне, самая замалчиваемая в мире тайна. Мы говорим об этом так, будто бы нет ничего слаще, но правда не так проста. Никто в открытую не говорит о трудностях. О неудобствах. О сомнениях. И вот ты, испытывая тяжесть своего положения, думаешь, будто ты в этом одинока. И винишь себя.
При этих словах Сабран сглотнула.
– Твой страх естествен. – Эда не отпускала ее взгляда. – Никому не позволяй убедить себя в обратном.
Впервые после покушения королева Иниса улыбнулась.
– Эда, – сказала она, – даже не знаю, что бы я без тебя делала.
Замок Белой Реки назвали так не по реке, а по окружавшему его рву, выложенному белой ракушечной крошкой. За ним стоял извечный лес Птицы-плакальщицы, а еще дальше – угрюмый и неприступный пик Тего. Каждому ученику хотелось добраться до его вершины, где, по слухам, на достойных нисходил дух великого Квирики.
Тани, одна из всех учеников Южного дома, добралась до вершины. Окоченев до полусмерти, страдая от горной болезни, она проползла по последнему взлету, пачкая снег кровавой рвотой.
В тот последний час она не была человеком. От нее остался бумажный фонарик, тонкая, порванная ветром оболочка мерцающего огонька души. Но когда подниматься стало некуда и она, подняв глаза, не увидела ничего, кроме грозной красоты неба, Тани нашла в себе силы встать. И знала, что великий Квирики с ней, в ней.
Сейчас то чувство было далеко, как никогда. Она снова стала изорванным в клочья фонарем, в котором едва теплилась жизнь.
Тани плохо помнила, долго ли ее продержали в тюрьме. Время обернулось бездонным прудом. Она лежала, зажав ладонями уши, чтобы не слышать моря.
Затем чужие руки загрузили ее в паланкин. Теперь ее пронесли мимо кордегардии в комнату с высокими потолками, с изображениями Великой Скорби на стенах и дальше – на крытый балкон.
Там ждала ее правительница Гинуры. Под накидкой на ней было темно-зеленое платье.
– Госпожа Тани, – заговорила она.
Тани поклонилась и преклонила колени на циновке. Почтительное обращение уже звучало как эхо иной жизни.
Снаружи кричал печальник. Рассказывали, что его «ик-ик-ик» капризного ребенка свело с ума императрицу. Тани подумалось, не свихнется ли и она, если подольше послушает эту птицу.
А может быть, она уже лишилась ума.
– Несколько дней назад, – начала правительница, – один заключенный обвинил тебя в серьезном преступлении. Контрабандисты провезли его из Ментендона в Сейки. Согласно Великому эдикту, он предан смерти.
Голова на воротах, заскорузлые от крови волосы…
– Тот пленник рассказал хайсанскому судье, что, когда он выплыл на берег, его подобрала женщина. Он описал знак на ее одежде. И шрам.
Тани зажала потные ладони между бедрами.
– Скажи мне, – продолжала правительница, – зачем ученице с безупречным прошлым, поднявшейся из ничтожества до редчайшей удачи – стать избранницей богов, – так рисковать всем, включая безопасность каждого жителя нашего острова?
Тани далеко не сразу обрела голос. Она обронила его в залитую кровью канаву.
– У нас шептались, что нарушившие уединение вознаграждаются. Я хотела хоть раз показать себя бесстрашной. Рискнуть. – Она сама себя не узнавала. – Он… вышел из моря.
– Почему ты не доложила властям?
– Я думала, отменят церемонию. Думала, закроют порт, не пригласят в него богов. И я никогда не стану всадницей.
Как жалко это прозвучало. Какое себялюбие и глупость. Она рассказывала об этом Наиматун, и дракана ее поняла. Теперь же Тани раздавил стыд.
– Мне почудилось в нем послание. Знак богов. – Она едва могла говорить. – Мне слишком везло. Всю жизнь великий Квирики был ко мне слишком добр. Я каждый день ждала, что его благосклонность иссякнет. Когда появился чужак, поняла, что это время пришло. Но я оказалась не готова. Я должна была… оторвать его от себя. Спрятать его, пока я не добьюсь того, чего хотела.
Она ничего не видела, кроме собственных рук с обкусанными до мяса ногтями, со светлыми пятнышками шрамов.
– Великий Квирики к тебе действительно благоволил, госпожа Тани, – едва ли не с жалостью ответила правительница. – И сделай ты в ту ночь иной выбор, его благосклонность осталась бы с тобой.
Птица за окном: ик-ик-ик… Безутешный ребенок.
– Суза была невиновна, достойная правительница, – тихо сказала Тани. – Я ее заставила мне помочь.
– Нет. Мы допросили часового, которого она убедила открыть им вход на Орисиму. Ее соучастие было добровольным. Верность тебе она ставила выше Сейки. – Правительница выдохнула через нос. – Мне известно, что дракана просила ее помиловать. К сожалению, я узнала об этом слишком поздно.
– Наиматун, – прошептала Тани. – Где она?
– Это приводит меня ко второму, еще более серьезному делу. Перед рассветом в Гинурской бухте высадились охотники.
– Охотники?
– Из флота Тигрового Глаза. Великую Наиматун из Глубоких Снегов… захватили.
