Конечно же, она немедленно написала ему, прослышав о его внезапной дружбе с маркизом Зидюром и принцем Эдвартом: требовала приглашения ко двору, как будто не было тех лет, когда она терзала его из-за каждого жизненного шага. Они с Яннартом забавлялись, придумывая все новые способы уничтожать ее письма.
Вспомнив об этом, он впервые за последние дни улыбнулся. Стрекот насекомых в лесу вновь навеял ему сон.
Прошло еще два мучительных дня, когда он умирал от жары, скуки и тесноты, прежде чем паланкин остановился. Стук по крыше выдернул его из дремоты.
– Выходи.
Дверь отодвинули, впустив вспышку солнечного света. Ослепленный Никлайс вылез из паланкина прямо в лужу:
– Галиан и его перевязь!..
Один из носильщиков сунул ему трость. Потом они взвалили носилки на плечи и повернули обратно к дороге.
– Погодите немного, – крикнул вслед Никлайс. – Я сказал, погодите, чтоб вас! Куда мне идти?
Единственным ответом ему был хохот. Выругавшись, Никлайс оперся на трость и поплелся к западным воротам города. Пока добрался, подол его плаща промок, а по лицу стекал пот. Он ожидал увидеть солдат, но охраны не было. Солнце припекало ему макушку. Никлайс вступил в древнюю столицу Сейки.
Гинурский замок смотрелся левиафаном. Белостенные здания высились на холме посреди города. Один друг рассказывал Никлайсу, что дорожки в его садах выложены крошкой морских раковин, а во рву с соленой водой искрятся прозрачные, как стекло, рыбы.
Он миновал шумный рынок на окраине, – кажется, эта часть города называлась предместьем Морского Дна. Вымощенные камнем улицы пестрели зонтами из промасленной бумаги, веерами и шляпами. Здесь, вблизи двора, одевались в более прохладные, чем на мысе Хайсан, тона: зеленый, голубой, серебристый, – а навощенные волосы укладывали в причудливые прически, украшая блестками морского стекла, соляными цветами и раковинами каури. Одежды из блестящей, скользкой на ощупь ткани на солнце при каждом движении отливали бликами. Никлайсу смутно вспомнилось, что в Гинуре верх щегольства – выглядеть так, словно ты только что из моря. Иные модники даже ресницы себе смазывали маслом.
На шеях висели ожерелья из ветвистых кораллов или стальных бляшек, похожих на рыбью чешую. Жемчуг, как знак избранности богами, не дозволялся простым горожанам, хотя, по слухам, неправильные жемчужины без ядра часто растирали в порошок и продавали за большие деньги.
В тени клена две женщины перебрасывались воланом из перьев. Солнце блестело на каналах, купцы и рыбаки сгружали товар с изящных кипарисовых лодок. С трудом верилось, что большая часть этого города выгорела в Великую Скорбь пять веков назад.
Понемногу беспокойство заставило Никлайса забыть об окружающих чудесах. Носильщики, поглоти их Огненное Чрево, вместе со всеми его вещами уволокли и письмо от правителя. Так что его могли счесть чужестранцем, а явиться в Гинурский замок с объяснениями было небезопасно. Часовые, пожалуй, примут его за подосланного убийцу.
Но и другого выхода он не видел. На улицах Никлайс бросался в глаза и ловил со всех сторон подозрительные взгляды.
– Доктор Рооз?
Его окликнули по-ментски. Никлайс обернулся.
Увидев, кто его зовет, он просиял. Сквозь толпу пробирался тонкокостный мужчина в очках с черепаховой оправой. Короткие черные волосы на висках тронула седина.
– Доктор Мояка! – обрадованно вскричал Никлайс. – О Эйзару, какая чудесная встреча!
Ему наконец-то повезло. Эйзару был одаренным хирургом. Он год проучился у Никлайса на Орисиме. Они с дочерью Пуруме в числе первых записались на его уроки анатомии, и Никлайс никогда в жизни не видал столь жадных до учения людей. Мояки, в свою очередь, обучали его сейкинской медицине. Знакомство с ними стало светлым пятном в сумрачной жизни изгнанника.
Эйзару вырвался из толпы, и оба, сперва поклонившись друг другу, обнялись. Видя, что чужестранец не один, прохожие занялись своими делами.
– Друг мой, – все так же на ментском тепло говорил Эйзару. – А я как раз думал тебе написать. Что привело тебя в Гинуру?
– Различные неприятные обстоятельства, постигшие меня на Орисиме, – по-сейкински ответил Никлайс. – Достойный правитель Хайсана решил отослать меня сюда под домашний арест.
– Те, кто тебя доставил, не должны были бросать тебя посреди улицы. Ты прибыл в паланкине?
– Увы.
– А-а. Среди носильщиков много дурного народа, – поморщился Эйзару. – Прошу пожаловать ко мне в дом, пока кто-нибудь не задался вопросом, что ты здесь делаешь. Я извещу достойную правительницу Гинуры.
– Ты слишком добр.
Эйзару провел Никлайса через мост на широкую улицу, тянувшуюся прямо к башенным воротам Гинурского замка. В островках тени играли музыканты; уличные торговцы предлагали свежих моллюсков и морской виноград.
Никлайс и не мечтал увидеть когда-нибудь знаменитые листопадные деревья Гинуры. Их ветви сплетались над улицей в естественные беседки и по летнему времени ослепляли яркой желтизной.
