Дрожь волнами прокатывалась по телу Ийсары, а глаза и щеки обжигали горячие беззвучные слезы. Она ненавидела себя за то, что плачет из-за данталли, который отверг ее — и еще большей подлостью с его стороны было говорить с таким уважением. Ни одного слова Ийсара не могла назвать мерзким, ни одно обвинение Мальстена в его собственный адрес не могла счесть лживым и наигранным. Оставшись верным себе, он был предельно честен, и это ранило так больно, что вынести это было почти невозможно.
— Ненавижу… — прошептала Ийсара едва слышным шепотом.
Ненависть оказалась ее щитом. Холодная, чистая, почти сияющая. Лишь благодаря этой ненависти Ийсара убедила себя устоять на ногах и собрала остатки сил, чтобы не упасть на землю и не дать рыданиям полностью поглотить ее.
Она нашла в себе силы развернуться и зашагать в сторону своей палатки, а вскоре даже перейти на бег. Ийсара влетела в собственную палатку, бросилась на кровать, вспомнив о том, как ночевала во дворце с Мальстеном на шикарной постели с балдахином.
Ийсара кричала в подушку, нервно сжимая руками одеяло, а часть ее души пряталась в прохладе ненависти. Казалось, после этой ночи только половина души сумеет выжить — вторую сожрет страсть, ревность и боль потери.
Мальстен стоял перед зеркалом в своих покоях и критически рассматривал новый костюм, пошитый на малагорский манер. Черный длинный жакет без рукавов с узорами солнечного оттенка, подпоясанный золотым шелковым поясом, надетый поверх черной сорочки с золотистым воротником, хлопковые черные шаровары, уходящие в сапоги длиной до середины голени — в этом наряде Мальстен казался самому себе немного нелепым.
— Что-то не так, господин Ормонт? — поинтересовался Левент, все это время ожидавший у дверей.
— Нет, все… — Мальстен помедлил, вновь критически рассматривая свое отражение в зеркале. — Все хорошо, Левент.
— У меня складывается впечатление, что вы просто не хотите меня обидеть, потому что я трудился над этим костюмом всю ночь. Но если вам неудобно, лучше скажите мне об этом. Его Величество будет недоволен, если…
Он не договорил. На лице показалась вымученная улыбка.
— Мне удобно, — поджав губы, отозвался Мальстен, отворачиваясь от зеркала и неловко кривясь. — Просто… не многовато ли золота? Я чувствую себя… вычурно.
Левент попытался не показать обиду, но губы его характерно искривились.
— Это один из национальных цветов Малагории, господин Ормонт. Наряду с красным. Но Его Величество обмолвился, что красные элементы добавлять никак нельзя, и я вышел из положения, как мог. Иначе было бы слишком… мрачно.
— Мрачно? А мне казалось, было бы привычнее.
— Я и говорю, мрачно, господин Ормонт.
— Ты считаешь, что я одеваюсь мрачно? — усмехнулся Мальстен.
— Все так считают, господин Ормонт. Это… ваша особенность.
Мальстен приподнял бровь и бросил взгляд через плечо на свое отражение.
— Особенность, стало быть, — хмыкнул он. — Ладно, я понял.
— Я вас оскорбил?
— Ни в коем случае. Ты — костюмер, ты лучше знаешь в этом толк, разве нет?
Левент перемялся с ноги на ногу.
— До этого момента мне так казалось, — буркнул он себе под нос.
Всегда немного суетливый и щепетильный в своей работе, Левент преображался только на цирковом представлении. В остальное время он говорил сбивчиво и подолгу, всегда выглядел, как человек, которого несправедливо недооценили и заметно побаивался Мальстена, если вступал с ним в разговор. И хотя на поверку «великий и пугающий анкордский кукловод» оказался далеко не таким ужасным, он не мог избавиться от чувства легкой опаски, которое преследовало его в присутствии Мальстена. Левенту казалось, что данталли соглашается с ним, только чтобы прекратить утомивший его разговор, и это ощущение было весьма неприятным.
— Прости, что усомнился, — миролюбиво сказал Мальстен, положив Левенту руку на плечо. Тот невольно вздрогнул, взгляд его нервно забегал по комнате. — Прекрасная работа, правда. Думаю, я очень быстро освоюсь.
Левент поджал губы.
— Хорошего вечера, господин Ормонт, — выдавил он.
Мальстен отправился вдоль по коридору в главную залу, откуда доносились звуки музыки и гомон человеческих голосов.
