— Я… мне… — попытался он, но действительно не сумел продолжить. Тело его невольно качнулось вперед в попытке встать. Аэлин удержала его на месте. Мальстен зажмурился, стараясь избавиться от ощущения, что что-то разрывает его на части изнутри. Слова! Это просто слова! Они не должны были даваться так тяжело! Не должны!
Он проклинал себя в это мгновение, но понимал, что выдержал бы расплату тысячу раз, лишь бы не произносить то, что от него сейчас требовалось. Выдержать расплату было бы намного проще. Выдержать молча, как его учили, чтобы рядом не было никого, кто желал бы посочувствовать этому зрелищу. Сочувствие было невыносимым, оно вызывало стыд. Будило в глубине души то, что Мальстен Ормонт так усиленно прятал всю жизнь.
— Мне…
Мальстен не сразу понял, что слышит собственный стон и сжимает виски, стараясь изгнать голос учителя из своих мыслей. Казалось, он утратил контроль над собственными движениями, как если бы более опытный и могущественный данталли сумел сделать из него марионетку.
Дыхание снова сбилось, сердца заколотились еще быстрее.
Два слова! Всего два слова, но преграда между Мальстеном и этими словами была слишком велика. Из него выжгли саму возможность говорить об этом. Он обходил этот капкан, как мог, но попадал в него каждую расплату и стискивал зубы, чтобы не позволить ему сомкнуться. Он — он, а не муки расплаты — мог утянуть самого могущественного данталли Арреды на теневую сторону мира! Последний раз Мальстен произносил эти слова, когда был ребенком. Что он услышал в ответ?
Но сейчас никто не отчитает его. Никто не обожжет презрением. Здесь нет Сезара. Здесь только Аэлин.
— Мне…
Горло сдавливали тиски, мешающие сделать вдох. Пытки Культа, костер Колера, расплата за целый город — все проще, чем сказать это вслух. Это бесполезно.
— Я не могу… — едва слышно произнес Мальстен.
Аэлин молчала, хотя он ждал ее слов «я же говорила». Вместо того она крепко держала его в объятьях, и, казалось, только это помогло ему не развалиться на куски. Как ему хотелось сейчас скрыться! А ведь он всю жизнь пытался это сделать. Затеряться в толпе обычных людей.
Сезар Линьи умудрялся каждый день напоминать ему о его ненавистной уникальности, из-за которой он лишился возможности заводить друзей, играть с ними, как всякий крестьянский ребенок. У него не было шанса пожаловаться на свое одиночество, свои страдания или свои обиды. Лишь заплаканная подушка была свидетелем его чувств. В шестнадцать лет Мальстен сжег ее на заднем дворе дома, ненавидя ее обоими своими сердцами. А при этом на уроках Сезара он чувствовал себя пушечным мясом без права на ошибку, и именно таким пушечным мясом и стремился стать после. Разве не ради этого он выучился управлять нитями так, чтобы быть участником своего представления наравне с простыми солдатами? Но нет! Он всегда был особенным.
Мальстен ненавидел это, но не мог сделать ничего, чтобы это исправить, затеряться и стать невидимкой, на боль которой никто не обращал бы внимания, как этого и хотел Сезар. Потому что, видят боги, сколько бы Мальстен ни пытался, сам он не мог полностью игнорировать ее. Не мог оставаться к ней бесстрастным. Не мог вечно терпеть…
— Проклятье, я не могу! — скривившись, выдавил он.
— Ох, Мальстен, — вздохнула Аэлин, прижимаясь к нему. Что слышалось в ее голосе? Что-то похожее на разочарование? Она всего лишь попросила его произнести два слова, и даже здесь он подвел ее.
Из груди вырвался судорожный вздох, похожий на вздох утопленника, цеплявшегося за последние крохи жизни. Мальстен боялся, что вот-вот лишится чувств.
— Тссс. — Аэлин поцеловала его в волосы, успокаивающе погладила по напряженным, как струны, плечам и зашептала ему на ухо: — Ничего. Ничего, Мальстен. Я знала, что не скажешь. Но когда-нибудь мы сумеем это преодолеть. Ты молодец. Ты попытался.
Слушать это было невыносимо. Слишком…
