— Нет… — простонал он, упрямо качая головой, опаленный чужой, такой далекой и незнакомой болью. — Нет…
— Нет! — протянул он.
Он не сразу сумел различить среди ворвавшихся в его сознание беспорядочных ощущений руки Аэлин, обнимавшие его. Не сразу расслышал ее нежный голос.
— Все хорошо, милый. Мне так жаль, что я не могу унять это быстрее. Но я буду с тобой, ты не останешься с этим один. Все хорошо. Ты все сделал правильно.
— Не надо… прошу тебя… — Он не сумел произнести ничего более связного, из горла вновь вырвался судорожный всхлип.
— Дыши, Мальстен, — тихо прошептала Аэлин ему на ухо. — Не бойся. Оно пройдет, я обещаю тебе. Станет легче. Все правильно. Так надо.
Он дрожал и плакал, а она продолжала обнимать и успокаивать его. Ей не была противна его слабость, но и удовольствия от нее она не получала. Аэлин делала что-то совершенно иное, чего Мальстену никогда не доводилось переживать, и, видят боги, она умела этим управлять.
— Ты не должна… — вновь попытался он, но призрачная боль в груди не дала ему продолжить. Он чувствовал себя жалким и ничтожным. Если бы он проявил такое на детских тренировках, его, возможно, зарыли бы в землю, как дохлого пса и плюнули бы на пригорок могилы. По крайней мере, именно этого он опасался. — Я так… жалок…
— Ты не жалок, Мальстен. Ты устал, — мягко возразила она. — И тебе больно. Но в этом нет ничего постыдного. Веришь ты мне или нет, для меня ты прекрасен. Всегда.
Его тело задрожало крупной дрожью, он ощутил озноб и стиснул челюсти, чтобы не застучали зубы. Дыхание было прерывистым, голова кружилась. Казалось, еще мгновение, и он действительно потеряет сознание. Словно почувствовав это, Аэлин потянула его за плечи и заставила лечь, направив его, как беспомощную куклу.
— Приляг, — сказала она. — Закрой глаза и постарайся просто дышать, ладно? — Она начала гладить его по голове с удивительной нежностью, которая лишь распаляла в груди это чувство, теперь напоминавшее зияющую рану. — Все будет хорошо.
Мальстен не знал, зачем она это повторяла, но от этого, казалось, и впрямь становилось чуть легче. Он не помнил, в какой момент покровитель сна Заретт смилостивился над ним и утянул его в свое царство. На этот раз он спал без сновидений.
Проснувшись, Мальстен сразу вспомнил позор, свидетелем которого стала Аэлин, и побоялся открывать глаза. Как мог, он оттягивал встречу с явью, словно таким образом от нее действительно можно было сбежать.
На этот раз голос совести ничем не напоминал ему Сезара Линьи. Что ж, если в сложившейся ситуации хоть что-то можно было счесть хорошим знаком, пожалуй, стоило остановиться именно на этом.
Мальстен открыл глаза и понял, что находится в комнате один. Как Аэлин сумела так тихо одеться и уйти?
Он потер чуть саднящие глаза и поднялся с кровати. По всему телу разлилась едва заметная, но тягучая ломота, как будто перед сном пришлось оббежать весь Грат по периметру. В последний раз Мальстен чувствовал себя таким разбитым, когда после ранения на Рыночной площади ему в воду добавляли снотворные травы.
Но сейчас он не был ранен или отравлен, поэтому слабость казалась ему беспричинной. Мальстен оделся, оправил костюм, как мог, и направился к Дезмонду. Сегодня предстояла новая тренировка, а после нее нужно будет пережить реакцию ученика на расплату. Теперь, после ночного разговора с Аэлин, Мальстен был уверен, что расплата Дезмонда — его новое испытание. То, как он переживает расплату, идет вразрез со всем, что говорил Сезар Линьи, и, возможно, это сможет помочь Мальстену вырваться из-под контроля его приказов. Аэлин была права, Сезар до сих пор имел огромное влияние на то, как Мальстен воспринимает расплату, и от этого нужно было уйти. Хотя от одной мысли снова сидеть рядом с Дезмондом, пока тот будет картинно страдать и заявлять о своей боли, Мальстену делалось дурно, он не позволял себе отступиться от своего решения.
— Не пойму, с чего я должна опять с ним сидеть? — недовольно приподняла бровь Кара. — Бэстифар прежде поручал мне это, но после того, как он отменил его «два часа терпения», это больше не требуется.
Аэлин улыбнулась и покачала головой.
