– Я называю его Обителью Жизни, – сказал он. – Это причудливое название, но оно точно отражает то, что представляет из себя мой прибор.
– Понимаете, провести час или два в Обители – это все равно что прожить другую жизнь. Возможно, вы еще не представляете, на что это похоже. Я создал средство для воспроизведения всех ощущений, которые человек испытывал бы в реальной жизни; всех звуков, запахов, мелких ощущений, проявляющихся в повседневной жизни – всего. Обитель завладевает вами и живет за вас. Вы забываете свое имя, само свое существование в этом мире, и вас переносит в вымышленную страну. Это все равно, как на самом деле жить в книгах, прочитанных вами сегодня, или в фильмах и пьесах, увиденных или услышанных вами.
– Это так же реально, как жизнь, но движется стремительно, как сон. Кажется, что вы проходите через определенные вещи медленно и комплексно, в ритме обычной жизни. Затем, когда наступает переходный момент, между сценами, ощущения сменяются с невероятной быстротой. Обитель завладевает вашим сознанием. Она говорит вам, что вы делаете то-то и то-то, она дает вам ощущение, что вы делаете то-то и то-то, и вы действительно верите, что делаете это. И когда она выхватывает вас из одного дня и переносит в другой, вам остается только почувствовать, что день прошел так, как будто вы прожили его. Вы могли бы прожить всю жизнь таким образом, в Обители, проведя там всего лишь несколько часов.
Такси свернуло за угол, съехав с подъездной дорожки, и нырнуло в лабиринт боковых улочек. Я не особо обращал внимание, куда мы едем, потому что был полностью поглощен всем, что рассказывал Мельбурн. Город в своей верхней части изобилует извилистыми улицами, похожими на нью-йоркский Гринвич-Виллидж. Меня всегда удивляло, как жители там находят дорогу домой ночью, особенно когда они возвращаются с вечеринок. Я полагаю, они как-то справляются с этим – возможно, как первобытные индейцы, с помощью знаков, вырезанных на деревьях.
– Даже после того, как я отладил машину, – продолжил Мельбурн, – потребовался год работы, чтобы собрать записи для тщательного тестирования. Это был вопрос синхронизации, как с вашими говорящими картинками, за исключением того, что все должно было быть синхронизировано – вкус и осязание, а также звук и зрение. И мыслительные процессы должны были быть включены. Однако у меня было одно преимущество – я мог запечатлевать все с помощью силы чистого воображения, как, я объясню позже. Это было так, как если бы мой разум получал и записывал каждое переживание напрямую. И я придумал способ вернуться назад и отсечь посторонние впечатления. Тем не менее, все это было удивительно сложно.
– Я преодолел трудности, связанные с этой первой записью, избегая историй из обычной жизни. На самом деле, то, что я сделал, вообще трудно назвать историей. Вы легко можете себе представить, как трудно было бы использовать смесь шумов уличного движения или бесконечное разнообразие едва уловимых деревенских звуков. Вместо этого я написал историю об идеальной жизни, какой я ее себе представлял, – о будущем, если хотите, или о жизни на другой планете.
В этот момент мы свернули на темную подъездную дорожку и проехали несколько сотен ярдов по большой лужайке до дома Мельбурна. Это был большой дом, в данный момент не освещённый, похожий на дома в колониальном стиле, которые можно увидеть в Вирджинии – настоящие, а не недавние имитации, в которых нет ничего, кроме безупречно белых колонн, перенятых Джефферсоном у греков.
Когда такси отъехало, мы поднялись по ступенькам на широкое крыльцо, и Мельбурн отпер дверь. Холл внутри был обставлен изысканной мебелью с ноткой простоты, указывавшей на настоящий вкус. Мельбурн сам взял мою шляпу и аккуратно убрал ее вместе со своей в гардеробную в конце коридора. Затем он повел меня вверх по лестнице, устланной толстым ковром, в свой кабинет. Я с интересом оглядел помещение, но не увидел ничего, что могло бы быть тем, что он назвал Обителью Жизни.
– Её здесь нет, мистер Барретт, – сказал он с улыбкой, заметив мое нетерпение, – мы пройдём к ней через минуту. Я подумал, что, возможно, вы захотите хайболл.
Он достал из шкафчика бутылку шотландского виски, немного содовой и стаканы. Прежде чем разлить виски, он достал оттуда же маленькую коробочку, открыл ее и извлёк две маленькие капсулы, бросив по одной в каждый стакан.
– Это безвредный препарат, – объяснил он. – Он парализует некоторые нервы вашего тела, так что вы не почувствуете ни кресла, на котором будете сидеть, ни каких-либо посторонних ощущений, которые могут помешать впечатлениям, получаемым от прибора. Это что-то вроде местного анестетика.
Он протянул мне мой стакан.
Мы поспешно выпили по коктейлю и встали. Мельбурн подошел к двери в конце комнаты, открыл ее и включил свет. Последовав за ним, я заглянул за дверной проем в маленькую комнату, напоминавшую, по моим представлениям, рубку управления на подводной лодке. Это была небольшая комната с металлическими стенами. В ней не было окон и только одна дверь, через которую мы вошли.