Гордость Бум-Сука была воспламенена. Он резко ответил, что охотился только на тех животных, чья злобность по геному была увеличена. Вдвоем с братом они часами выслеживали этого снежного барса в долине Катманду, пока загнанное в угол животное не прыгнуло, метясь в горло его брату. Бум-Сук сделал единственный выстрел. Стрела вошла зверю в глаз, когда тот был в прыжке.
Услышав это, Фан и Мин-Сик несколько мгновений изображали благоговение, а потом скорчились от пронзительного смеха. Мин-Сик топал по полу, повторяя: «Ну, Ким, ты даешь!», «Ох, Ким, ну ты и горазд заливать!». Фан уставился на кодак с более близкого расстояния и заметил, что он паршиво отретуширован.
Бум-Сук торжественно нарисовал на синтетической дыне подобие лица, написал на его лбу «Фан» и установил плод на стопку журналов у двери. Затем взял со стола свой арбалет, отошел к дальнему окну и прицелился.
– Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет! – возопил Фан и возразил, что дыня отнюдь не раздерет стрелку глотку, если тот промахнется, так что уровень стресса неадекватен. После этого Фан жестом велел мне встать возле двери.
Я поняла, что он задумал, и стала взывать к своему аспиранту, но Фан перебил меня, предупредив, что если я ему не повинуюсь, то он отдаст мое Мыло на попечение Мин-Сика. Ухмылка Мин-Сика увяла. Фан крепко ухватил меня за руку – я чувствовала, как вонзаются мне в плоть его ногти, – провел меня на место, надел мне на голову академическую шапочку и установил на нее дыню.
– Ну что, Бум-Сук, – поддразнивал он, – ты по-прежнему считаешь себя таким уж ловким стрелком?
Все отношения между Бум-Суком и Фаном зиждились на соперничестве и взаимном отвращении.
– Само собой, – сказал Бум-Сук, поднимая свой арбалет.
Я просила своего аспиранта остановиться, но тот лишь велел мне не шевелить ни единой мышцей.
Поблескивал стальной кончик стрелы. Умереть в одной из безрассудных забав этих мальчишек было никчемно и глупо, но фабриканты не могут диктовать даже условий своей смерти. Звон тетивы, потом свист рассекаемого воздуха – и арбалетная стрела раздробила мякоть дыни. Плод скатился с шапочки. Мин-Сик горячо зааплодировал, надеясь растопить ситуацию.
Облегчение, которое я испытала, заглушило даже гнев.
Однако Фан фыркнул:
– Вряд ли кому понадобится лазерный прицел, чтобы попасть в такую здоровенную дыню. Так или иначе, смотри, – он поднял остатки дыни, – ты всего только ее подрезал. Манго, ясное дело, более достойная цель для охотника твоего уровня.
Бум-Сук протянул свой арбалет Фану, вызывая его сравниться с ним в искусности и попасть в манго с пятнадцати шагов.
– Идет.
Фан взял арбалет, велев мне оставаться на месте.
– Господин… – в отчаянии начала было я.
– Заткнись! – рыкнул на меня Бум-Сук.
Фан отсчитал пятнадцать шагов и вложил в арбалет стрелу. Мин-Сик, предостерегая приятелей, сказал, что бумажная волокита, связанная с мертвым экспериментальным образцом, оборачивается сущим адом. Они не обращали внимания.
Целился Фан долго. Рука его слегка подрагивала. Внезапно манго взорвалось, забрызгав стены соком. Мои сомнения в том, что испытание окончено, оказались вполне обоснованными. Фан подул на арбалет.
– Дыня с тридцати шагов, манго с пятнадцати. Поднимаю ставку…
Он заметил, что слива все равно больше глаза снежного леопарда, но добавил, что если Бум-Сук готов признать, что он на самом деле, как сказал Мин-Сик, горазд заливать, и отклонит вызов, то они будут считать прискорбную тему закрытой, на целых десять минут.
Сопоставив мою жизнь с собственной честью, Бум-Сук с мрачным видом установил у меня на голове сливу и приказал мне стоять очень, очень спокойно. Он отсчитал десять шагов, обернулся, зарядил арбалет и прицелился.
Я готова была его убить.
Гиль-Су снова застучал в дверь. «Уходи, – подумала я в его адрес. – Не отвлекай сейчас внимания…»
Когда Бум-Сук, натягивая тетиву, проворачивал рычаг арбалета, у него подергивалась челюсть.
Стук в дверь стал более настойчивым, раздаваясь лишь в нескольких сантиметрах от моей головы. Фан в ответ разразился непристойностями о гениталиях Гиль-Су и о его матери.
Бум-Сук не отрывал взгляда от сливы у меня на голове. У него побелели костяшки пальцев.
Голову мою словно охлестнул удар кнута: боль вонзила свои клыки мне в ухо. Я осознавала, что дверь позади меня распахивается, что затем на лицах моих мучителей появляется выражение обреченности. Наконец я заметила стоящего в дверном проеме пожилого человека: капюшон его заледенел, в бороде был снег, он задыхался и был вне себя от гнева.
Да, но давайте точнее: профессор Единодушия, архитектор Решения Проблемы калифорнийских «лодочных людей», обладатель медали «За выдающиеся заслуги перед Ни-Со-Копросом», автор монографий о Ду Фу{121} и Ли Бо{122}, советник Чучхе Алои Мефи. В тот момент, однако, я почти не обратила на него внимания. По шее и позвоночнику у меня струилась какая-то жидкость. Когда я слегка коснулась уха, то боль, казалось, электричеством пронзила левую половину моего тела. Пальцы у меня стали алыми и блестящими.
