Ни единого. Понимаете ли, я боялась разлучиться со своим сони. Каждый девятый день дверь в лабораторию проверял охранник из службы безопасности. Иногда я слышала, как в смежной лаборатории возится Гиль-Су Нун. Больше ничего. Шторы я держала опущенными, а по ночам не включала соляры. У меня было достаточно Мыла, чтобы растянуть его на все это время.
Пятьдесят великолепных дней, Архивист. Мой разум путешествовал по всем измерениям нашей культуры – в длину, в ширину и в глубину. Я поглотила двенадцать основополагающих книг – «Семь диалектов» Чен Ира, «Основание Ни-Со-Копроса» Первого Председателя, «Историю Столкновений» Адмирала Йена; ну, вы знаете список. Индексы в не подвергавшихся цензуре «Комментариях» привели меня к тем мыслителям, что жили до Столкновений. Библиотека, разумеется, отказывала во многих загрузках, но мне улыбнулась удача с двумя Оптимистами, переведенными с позднеанглийского, Оруэллом и Хаксли{118}, а также с «Сатирами на демократию» Вашингтона.
Да. Наступила моя первая осень. Я тайком собрала коллекцию пламенеющих листьев, которые нанесло на крышу Факультета. Осень сама состарилась, и мои листья потеряли свою окраску. Ночи стали ледяными; потом даже в часы дневного света сделалось морозно. Бум-Сук по большей части целыми днями дремал на разогретом ондоле{119} и смотрел 3-мерку. Из-за сомнительных инвестиций, которые он делал на протяжении всего лета, мой аспирант потерял множество долларов и, поскольку отец отказывался оплатить долги, был подвержен вспышкам раздражительности. Единственная моя защита от этих его приступов состояла в безмысленном поведении.
Ах да, снег. Первые снегопады случились в прошлом году очень поздно, только в первую ночь двенадцатого месяца. проснулась в полутьме и, завороженная, смотрела на снежинки, которые ореолом окружали Новогодних фей, украшавших окна во двор: чарующе, Архивист, чарующе. Подлесок под заброшенной статуей во дворе прогнулся под тяжестью снега, а сама статуя приобрела комичную величественность. Снег в полусвете становится похож на смятую сирень.
Да, в Канун Секстета. В ту ночь тоже шел снег. Бум-Сук, Мин-Сик и Фан вломились в лабораторию около двадцати часов, найки у них были обледенелыми, а сами они раскраснелись от наркотиков или алкоголя и корчились от смеха. Просто-таки сгибались пополам. Я была в прихожей и едва успела спрятать свой сони. На Бум-Суке была академическая шапочка, а Мин-Сик стискивал корзину с пахнувшими мятой орхидеями, которая была размером с него самого. Он швырнул их мне со словами: «Лепестки для Спуни, Спонни, Сонми, как ее там…»
Фан обыскал шкаф, в котором Бум-Сук держал свой соджу{120}, и швырнул три бутылки через плечо, причитая, что все сорта – это собачья моча. Две бутылки поймал Мин-Сик, но третья вдребезги разбилась о пол, вызвав приступы смеха. Бум-Сук замахал на меня руками: «Убери это, Зол’шка!» – а затем умиротворил Фана, сказав, что откроет бутылку самой лучшей выпивки, потому как Секстетные Каникулы бывают только раз в году.
К тому времени, как я подмела все стеклянные осколки, Мин-Сик нашел на 3-мерке разухабистый порнослэшер. Они смотрели его со смаком, свойственным экспертам, пререкаясь относительно его достоинств и реализма и распивая свой чудесный соджу. Их опьянение в ту ночь было чрезмерным, особенно у Фана, и мне стало не по себе. Я удалилась в прихожую, откуда слышала, как к двери лаборатории подходил Гиль-Су Нун, просивший гуляк быть поспокойнее. Я стала подглядывать.
Мин-Сик высмеивал очки Гиль-Су, спрашивая, почему его семья не может найти доллары, чтобы исправить его близорукость. Бум-Сук обратился к Гиль-Су так:
– А засунь-ка ты свою башку себе в задницу, коль желаешь мира и спокойствия, когда весь цивилизованный мир празднует Секстет!
Отсмеявшись, Фан заговорил о том, что попросит отца и тот прикажет провести налоговую проверку клана Нун. Гиль-Су Нун кипел от злости, стоя в дверном проеме, пока троица чиновных не заставила его ретироваться, закидав сливами и дальнейшими издевательствами.
Да, заводилой был именно он. Он умел вскрывать чужие недостатки и таким образом использовать их в своих целях. Не сомневаюсь, что теперь он с большим успехом ведет юридическую практику в одной из Двенадцати Столиц. В ту ночь он не давал покоя Бум-Суку, помахивая бутылкой соджу в сторону кодака с мертвым снежным леопардом и вопрошая, насколько вялыми по геному создавались жертвы для туристов.
