Внутри я весь так и трепетал, когда Старый Джорджи спрыгнул со своей ветки, и шо же потом случилос’? Он исчез в смутном порыве ветра, вот так, прям’ у меня за спиной. Ничего там… кроме пухлой жир-птицы, к’торая вынюхивала личинок. Так и напраш’валас’, шоб ее ощипали и насадили на вертел! Ладно, думаю, значит, Закри-Храбрец осадил Старого Джорджи, так-то, и тот отправился охотить других, шо потрусливее будут. Хотел р’сказать Па и Адаму о своем жутком приключении, но ведь истории куда приятнее, когда рот разламывается, п’ремалывая птичьи ребрышки, так шо тихо-тихо натянул я портки, подкрался к этой мясистой перистой стерве… и бросился на нее.
Мадам Жир-птица шо? Проскользнула у меня сквозь пальцев и запрыгала наутек, но я не сдавался, не, я погнал за ней вверх по течению через колдобины и колючие заросли, хрустя сухими ветками и всем таким прочим, и колючки ужас как ц’рапали меня по лицу, но, вишь, у меня был такой жар гоночный, так шо я не замечал, шо деревья редеют, шо водопады Хилаве ревут все ближе, ничего не замечал, пока не выбежал дуром прям’ на прогалину у заводи и не оторопел, увидав табун лошадей. Не, не диких лошадей, эт’ были лошади в кожаной броне, утыканной шипами, а на Большом острове эт’ означает то’ко одно, ну да, Конов.
Десять-двенадцать раскрашенных дикарей уже поднимали-доставали свои кнуты да клинки, обращаяс’ ко мне с воинственными криками! У, теперь я улепетывал обратно, вниз по оврагу, тем самым путем, к’торым пришел, да-да, охотничек стал дичью. Ближайший Кон бежал за мной, остальные прыгали на своих лошадей и смеялис’, радуяс’ потехе. Теперь шо? Страх, он, конечно, окрыляет ноги, но он еще и путает тебе мысли, вот я и скакал, шо твой кролик, обратно к Па. Я же был то’ко девятилетка, поэтому прост’ следовал своему инстинкту, не продумывая, шо может случиться.
Но до нашей п’латки я так и не добрался, иначе не сидел бы здесь, не ’сказывал бы вам своих историй. Споткнувшис’ о крепкий корень – о ногу Джорджи, мож’ быть, – я покатился-закувыркался в яму с жухлыми листьями, к’торые укрыли меня от копыт Конов, громыхавших надо мной. Я оставался там, слыша обрывки их криков, а они проносилис’ мимо, всего в нескольких ярдах, мчалис’ через деревья… прямо к Слуше. К Па и Адаму.
Я полз скрытно-быстро, но таки опоздал, слишком опоздал, ей. Коны окружили наш лагерь, щелкая своими бычьими кнутами. Па размахивал топ’ром, и мой братей схватил свою пику, но Коны с ними прост’ игралис’. Я остан’вился на краю поляны, страх, вишь, совсем отравил мне кровь, и никак не мог двинуться дальше.
Ничего такого алого, как кровь, шо хлестала из горла Па, я в жизни не видел. Вождь слизнул кровь Па со стали.
Адам был ош’ломлен, все его мужество улетучилос’. Раскрашенный стервец связал самому старшему моему братею пятки-запястья и п’рекинул его через седло, к’буто куль таро, а остальные шныряли по нашему лагерю, собирая железяки и все такое, а чего не забрали, то все порушили. Вождь вскочил на свою лошадь, повернулся-посмотрел прям’ на меня… глаза те были глазами Старого Джорджи.
Доказал я, шо он не прав? Остался, шоб вонзить-погрузить свое лезвие в шею кому из Конов? Проследил за ними до их лагеря, шоб освободить-спасти Адама? Не, Закри-Храбрец Девятилетка, он по-змеиному шмыгнул в лиственное укрытие и стал скулить-молить Сонми, шоб не схватили-поработили и его тож’. Ей, эт’ все, чего я сделал. Ох, да был бы я на месте Сонми, я б, такое услышав, то’ко покачал бы головой с отвращением да и раздавил бы меня, шо твоего навозного жука.
Па все еще лежал-качался в соленом мелк’водье, ’гда я прокрался обратно после наступления ночи; вишь, река успокаивалас’, и небо теперь прояснялос’. Па, к’торый меня журил-колошматил-любил, был скользким шо пещерная рыба, тяжелым шо корова, х’лодным шо камень, и всю кровь до капельки высосала из него река. Я не мог толком горевать, ни чего еще, все было прост’ кошмаром-ужасом, вишь. Теперь так: от Слуши от Костяного берега оставалос’ миль шесть-семь то вверх, то вниз, так шо я насыпал курган для Па прям’ там, на месте. Не мог вспомнить святых слов Аббатиссы, кроме
