Впервые вошел я в Иконную вместе с Па, Адамом и Джонасом, когда был семилеткой. У Ма, когда она рожала Кэткин, началис’ сильные кровотечения, и Па взял нас помолиться Сонми, шоб она ее вылечила, пот’му шо Иконная была особым святым местом, и Сонми обычно слушала там. Темно было внутри, как под водой. Воском и тиком, маслом и временем – вот чем там пахло. Иконы жили на полках от пола до крыши, ско’ко их там было, сказать не могу, не, не будешь ведь п’ресчитывать их, шо коз, но ушедшие жизни превосходили по числу нынешние жизни, шо листья превосходят по числу деревья. Голос Па г’ворил во тьме, он был знакомым, но и жутким, когда просил Сонми ост’новить умирание Ма и позволить ее душе подольше оставаться в теле, и я в своей голове молился о том же самом, хоть и знал, шо был отмечен Старым Джорджи на п’реправе возле Слуши. А потом мы услышали шо-то вроде рева под тишиной, составленного из мильонов шепотков, шо океан, то’ко эт’ был не океан, не, эт’ были иконы, и мы знали, шо Сонми была там и слушала нас.
Ма не умерла. Сонми ее пощадила, вишь.
Во второй раз я был в Иконной, когда наступила Ночь Сновидений. Когда четырнадцать зарубок на наших иконах г’ворили, шо мы взрослые люди Долин, то мы в одиночестве спали в Иконной, куда Сонми присылала нам особое сновидение. Нек’торые де’ушки видели, за кого они выйдут зам’ж, нек’торые парни видели, как им следует жить, иной раз мы видели, шо за штуку надо отнести Аббатиссе для предсказания. Когда наутро мы покидали Иконную, то были уже мужчинами и женщинами.
Значит, после заката я лежал в Иконной под одеялом Па со своей собственной чистой еще иконой вместо подушки. Снаружи на Костяном берегу шо-то гремело-клацало, крутилис’-вскипали буруны, и я слышал жалобного козодоя. Но то был не козодой, не, то открылся люк прям’ рядом со мной, и раскач’вался канат, уходя вниз, в небо под миром.
В следу’щем сновидении я держал своего уродца-бебеня в комнате Джейджо. Он извивался-сучил ножками, как эт’ было в тот день.
В последнем сне я шел вдоль берега Вайпио. На другой стороне увидел Адама, счастливо удившего рыбу! Я помахал, но он меня не видел, так шо я побежал к мосту, к’торого в жизни наяву там никогда не было, такому з’лотому-бронзовому мосту. Однако когда нак’нец я п’ребрался на сторону Адама, то горестно зарыдал, пот’му шо ничего там не оставалос’, кроме заплесневелых костей и маленького с’ребряного угря, к’торый трепыхался в пыли.
Угорь этот был светом зари, пробивавшимся под дверь Иконной. Я припомнил три эти сновидения и пошел сквозь брызги бурунов к Аббатиссе, никого по пути не ’стретив. Аббатисса кормила своих цыпляток позади школьной. Она внима’льно выслушала мои сны, потом сказала, шо в них были замысловатые предсказания, и строго-строго велела мне подождать в школьной, пока она будет молиться Сонми, шоб получить их настоящие значения.
Комната школьной была тронута этой святой тайной Цив’лизованных Дней. Все книги, найденные в Долинах, стояли там на полках, делалис’ они истрепанными-изъеденными, ей, но эт’ были книги и слова знанья! Еще там был шар мира. Если Весь Мир был огромным-большим шаром, я не п’нимал, поч’му люди с него не падают, и до сих пор не понимаю. Вишь, я не был особо ушлым, когда учился в школьной, не то шо Кэткин, к’торая могла бы стать следу’щей Аббатиссой, если бы все пошло по-другому. Окна школьной были из стекла, до сих пор не разбитого со времен Падения. Но самыми удиви’льными были часы, ей, единственные работающие часы в Долинах и на всем Большом острове, на всем Га-Уае, наско’ко я знаю. Когда я был школяром, то боялся этого тик-токающего паука, к’торый за нами следил и нас судил. Аббатисса учила нас Языку Часов, но я его забыл, кроме
