Этому ’сказу не очень-то поулыбаешься, но вы спросили о моей жизни на Большом острове, и такие вот выплескиваются воспоминания. У бебеня не было рта, не, ни ноздрей, так шо он не мог дышать и стал умирать, как то’ко Ма Джейджо п’ререзала пуповину, бедный хмыречек. Глаза у него так и не открылис’, он то’ко почу’с’вовал на спине тепло рук своего Па, пошел дурным цветом, п’рестал сучить ножками и умер.
Джейджо была влажной-бледной-одутловатой, и похоже было, шо она тож’ умирает. Женщины сказали, шоб я вышел-освободил место для травницы.
Я понес мертвого бебеня, завернутого в шерстяной мешочек, на Костяной берег. Такой я был осиротелый, гадая, то ли у Джейджо семя было гнилым, то ли у меня, то ли прост’ удача моя прогнила. Стояло душное утро, я шел среди кустарника с кровавыми цветками, волны, пошатываяс’, шо больные коровы, взбиралис’ на берег и падали. Курган для бебеня не занял сто’ко времени, как для Па. Воздух на берегу пропал гниющими вод’рослями и плотью, старые кости лежали средь гальки, и никто не задерживался там дольше, чем требовалос’, если то’ко не был рожден мухой аль вороном.
Джейджо, она не умерла, не, но уже не нападал на нее хохот, как раньше, и мы не поженилис’, не, надо ведь знать, шо твои семена будут прорастать в чист’рожденных аль около того, так? А то кто будет соскребать мох с твоей крыши аль смазывать маслом твою икону от термитов, когда тебя не будет? Значит, если я встречал Джейджо на собраниях аль обменах, она г’ворила,
Эт’ был мальчик. Наш умерший без’мянный бебень. Мальчик.
У людей Долин есть то’ко один бог – богиня, к’торую зовут Сонми. У дикарей на Большом богов обычно было больше, чем блох на барбосе. Внизу, в Хило, они под настроение молилис’ Сонми, но у них были и другие боги – боги акул, боги вулканов, боги зерна, боги чиханья, боги волосатых бородавок, ну, прост’ назови хоть шо, и Хило породит для этого бога. У Конов было целое племя богов войны, богов лошадей и всего такого. Но для людей Долин дикарские боги не стоили того, шоб их знать, не, то’ко Сонми была настоящей.
Она жила средь нас, присматривая за Девятью Долинами. Бóльшую часть времени мы ее не видели, порой она была видима, такая морщинистая старуха с клюкой, но иногда она представала п’редо мной в виде мерцающей де’ушки. Сонми помогала больным, исправляла испортившуюся удачу, а ’гда умирал кто-то верный-цив’лизованный, она брала его душу и вела ее обратно в чью-то матку где-ни’удь в Долинах. Иногда мы помнили свои прежние жизни, иногда ничего не могли вспомнить, порой Сонми в сновидениях г’ворила Аббатиссе, кто есть кто, порой не г’ворила… но мы знали, шо всегда родимся заново как люди Долин, и пот’му смерть не была для нас такой страшной, нет.
Если то’ко Старый Джорджи не залучил твою душу, то есть. Вишь, если ты вел себя по-дикарски и эгоистично, отвергал Цив’лизацию, аль если Джорджи соблазнял тебя на варварство и все такое, то душа твоя наполнялас’-набивалас’ и отяг’щалас’ камнями. Тогда Сонми не м’гла пристроить твою душу ни в какую матку. Такие бесчестные и корыстные люди называлис’ «отяг’щенными», и для людей Долин не было участи страшнее.
И вот звезда цив’лизованных погасла, но разве это важно? Я не могу сказать «да», не могу сказать «нет». Я вручаю свою судьбу в руки Сонми и молюс’, шоб в той жизни она отвела мою душу в хорошее место, ведь она спасла мою душу здесь, и скоро, ежели не заснете у огня, я расскажу как.
Иконная была единственным зданием на Костяном берегу между Долиной Кане и Долиной Хонокаа. Строгих указаний держаться от нее подальше не было, но никто не входил туда прост’ так, пот’му шо твоя удача загнила бы, если бы у тебя не было веской причины, шоб потревожить эту запертую под крышей ночь. Наши иконы, к’торые мы вырезали-полировали и на к’торых писали слова на протяжении жизни, хранилис’ там, когда мы умирали. В мое время их там стояли тысячи, ей, каждая была какого-ни’удь человека Долин, как я, рожденного-жившего и рожденного снова с тех пор, как Флотил’я доставила наших предков на Большой Остров, шоб ’збежать Падения.
