Облачный атлас полностью

Крошка-сова заухала на меня, Славно сражался, Закри-Храбрец! Я крикнул птице заткнуться, но она ухнула мне в ответ, А то? Ты ’скурочишь меня, как ’скурочил их, Конов? О, ради моих цыпа-цыц-цыпочек, поимей мил’сердие! Сверху, с Кохалских гор, доносился вой динго, Закриии-ии-и-Трууу-уу-ус! Нак’нец луна, она подняла свое лицо, но эта холодная дама ничего не г’ворила, не, ей и не надо было, я знал, шо она думает о’ мне. Адам смотрел на ту же луну, то’ко в двух-трех-четырех милях от меня, но помочь ему я мог не больше, чем если б он был дальше Дальнего Гон’лулу. Я взорвался-открылся и взыдью рыдал-рыдал-рыдал, ей, шо твой спеленатый-связанный бебень.

Через милю вверх по холмам я добрался до жилища Авеля и поднял их всех своими воплями. Меня впустил старший Авеля, Исаак, и я сказал им, шо случилос’ на п’реправе у Слуши, но… сказал ли я всю правду? Не, завернутый в одеяла Авеля, согреваяс’ у их огня и обгладывая предложенные ими косточки, мальчик Закри врал. Я не ’знался, шо эт’ я привел Конов к лагерю Па, вишь, я сказанул им, шо прост’ охотил в зарослях жир-птицу, а когда вернулся… Па убили, Адама забрали, и в грязи повсюду виднелис’ отпечатки копыт Конов. Ничего не мог сделать, ни тогда, ни теперь. Десяток Конов-г’ловорезов, они могут убить семью Авеля точ’ с той ж’ легкостью, шо и Па.

Ваши лица спраш’вают меня. Зачем я врал?

В новом своем ’сказе, слышь, я не был Закри-Тупицей, ни Закри-Трусом, я был прост’ Закри Невезуче-Везучим. Враки – эт’ стервятники Старого Джорджи, к’торые кружат в вышине, выглядывая внизу мал’рослую-худ’сочную душонку, шоб ’пасть-погрузить в нее свои клювы, и той ночью в жилище Авеля той мал’рослой-худ’сочной душонкой, ей, был я сам.

Теперь вот вы смотрите на морщинистого хмыря, легкие у меня опрели, и эт’ потихоньку отбирает у меня дыхание, так шо немного еще зим я увижу снаружи, не, не, я эт’ знаю. Кричу вот через больш’ чем сорок лет себе самому, Закри-Девятилетке, Эй, слушай! Времена теперь такие, шо ты слаб против мира! А со временами тебе ничего не поделать! Эт’ не твоя вина, во всем виноват этот ’скуроченный мир! Но, как бы громко я ни кричал, мальчик Закри, он не слышит меня и никогда не услышит.

Козий язык – эт’ дар, ты получаешь его с того дня, как родишься, аль не получаешь. Если получил, то козы будут с уважением тебя слушаться, если нет, они прост’ потопают, забрызгают тебя грязью и станут презри’льно в сторонке. На каждом рассвете доил я козочек, а и большую часть дней вел все стадо вверх, к горловине Долины Элепаио и дальше, через проход Верт’бри, к вершинам Кохал. Коз тетушки Биз я тож’ пас в своем стаде, у них было пятнадцать – двадцать козочек, значит, всего у меня было пятьдесят – шестьдесят, шоб следить-помогать им при родах и приглядывать за больными. Я любил этих немых животин больше, чем с’мого себя. Когда б’рабанил дождь, я промокал до нитки, отрывая от них пиявок, когда жгло солнце, покрывался коричневой хрустящей корочкой, а если мы поднималис’ в Кохалы высоко, бывали времена, когда не спускался ’братно три-четыре ночи подряд, ей. В горах рыскали динго, норовя унести какого-ни’удь шаткого нов’рожденного, если ты не возражал им своей пикой. Когда мой Па был мальчиком, дикари из племени Мукини прибредали, бывало, с Подветренной стороны и угоняли козу-другую, но потом Коны поработили Мукини по всему югу, и старые их жилища в Хауи покрылис’ мхом, теперь там хозяйничали то’ко муравьи. Мы, коз’пасы, знали Кохалы как никто другой, все расщелины-ручьи-убежища, стальные деревья, к’торые пропустили сборщики добра старых времен, и одно-два-три зданий Древних, о к’торых никто не знал, кроме нас.

Коз’пасы славятся тем, что покрывают девчонок. Вишь, ежели девчонка з’пала на коз’паса, то ей надо пойти на наш свист, туда, где нет людей, и мы займемся этим под небом, и никто не увидит, кроме коз, а те никогда не скажут нич’о Старушке Молве. Первого своего бебеня я посадил в Джейджо из жилища Каттер-Фута; было это под лимонным деревом, вишь, солнечным таким денечком. По крайности, она была первой, кого я знал. А девчонки, они так морочат насчет кто, когда и все такое. Мне было двенадцать, тело у Джейджо было крепкое-жадное, она смеялас’, и оба мы кол’бродили и с ума сходили от любви, ей, прям’ как вы, двое здесь сидящих, так шо ’гда Джейджо стала созревать, мы г’ворили о том, шоб пожениться, вот она и п’решла жить в жилище Бейли. У нас, вишь, было много пустых комнат. Но потом у Джейджо слиш’ рано вырвалис’ воды, на неско’ко лун, и Банджо взяла меня к Каттер-Футу, где она рожала. Бебень вышел через всего неско’ко тактов после того, как я туда пришел.