Он велел Хэ-Чжу стоять наготове с салфеткой; горло мне пронзила многозубая боль. Когда Хэ-Чжу остановил кровотечение, имплантатор показал мне прежний опознавательный знак Сонми-451 – микрочип, который он держал пинцетом. Он пообещал избавиться от него сам, очень аккуратно. Затем обрызгал мою рану заживляющим средством и наложил пластырь телесного цвета, велев мне сменить бандаж перед сном.
– А теперь, – продолжал он, – я совершу преступление настолько неслыханное, что у него даже нет названия. Одушевление фабрикантки! Чем будет вознагражден мой гений? Фанфарами? Нобелевкой и университетской синекурой? Увы! Единственное, чем я буду гарантированно вознагражден, так это скамьей в Доме Света.
И, добавил Хэ-Чжу, абзацем в истории борьбы против корпократии.
– О, благодарю, брат, – отозвался имплантатор. – Целым абзацем.
Эта операция тоже была быстрой. Он положил мою правую ладонь на салфетку, обрызгал подушечку моего правого указательного пальца коагулянтом и анестетиком, сделал надрез менее сантиметра длиной, вставил Душу и наложил кожу, пряча от глаз все, что могло бы свидетельствовать о моем внезапном вознесении в слой чистокровных. На этот раз склонность к циничным сарказмам не укрыла его истинной сущности.
– Да принесет твоя Душа удачу тебе в земле обетованной, сестра Юн-А Ю.
Я поблагодарила его. Я совсем забыла, что Ма-На-Арак наблюдает за всем происходящим из потолочного люка, но теперь она заговорила:
– Сестре Ю лучше получить вместе с новой Душой и новое лицо, иначе на ее пути к земле обетованной могут возникнуть неприятные вопросы.
Да, именно так. Привратник проводил нас до самой улицы Тхёкёро, северной границы Хвамдонгиля, за которой начинаются более респектабельные кварталы. Мы опустились в некогда модный пассаж в Синчхоне и поднялись на эскалаторе через ряд многоусток, монотонно бубнивших псалмы Имманентному Председателю. Мы прибыли к похожему на лабиринт огороженному участку на уровне навеса над мегаполисом, куда часто наведываются только потребители, точно знающие, что им надо. Хэ-Чжу провел меня через изгибы и повороты, вдоль которых тянулись неприметные входы и загадочные таблички с именами; в тупичке, в нише возле невзрачной двери, цвела тигровая лилия.
– С мадам не разговаривай, – предостерег меня Хэ-Чжу, нажимая на кнопку звонка. – Колючки этой госпожи надо обласкать.
Тигровая лилия покрылась яркими полосками, она спросила, чего мы хотим.
Хэ-Чжу сказал, что у него назначена встреча с мадам Овидий.
Цветок изогнулся, осматривая нас, и велел подождать.
Дверь скользнула назад, открываясь.
– Мадам Овидий – это я, – возвестила белая, словно кость, чистокровная. Таблетки свежести заморозили ее грубую красоту, когда ей было между двадцатью и тридцатью, то есть, чувствовалось, давным-давно, но голос ее звучал как циркулярная пила. – У вас, кем бы вы ни были, ничего не назначено. Мои биокосметологи принимают только по личным рекомендациям. Попробуйте обратиться к «маскорезу» на одном из нижних этажей.
Дверь захлопнулась у нас перед носом.
Хэ-Чжу прочистил горло и проговорил в тигровую лилию:
– Будь любезна сообщить высокочтимой мадам Овидий, что леди Хим-Ян шлет ей свои искренние и сердечные приветствия.
Последовала пауза. Тигровая лилия вспыхнула и спросила, долго ли нам пришлось путешествовать. Это, как я поняла, был пароль.
Хэ-Чжу предоставил ей отзыв:
– Если путешествовать достаточно долго, то встретишь самого себя.
Дверь открылась, но презрительность мадам Овидий осталась при ней.
– Кто может спорить с леди Хим-Ян?
Она приказала нам без промедления следовать за нею. Спустя минуту ходьбы по занавешенным коридорам, обитым свето- и звукопоглощающими пластинами, мадам Овидий щелкнула пальцами, к нам присоединился невесть откуда взявшийся безмолвный ассистент, и открылась дверь в ярко освещенную студию. Наши голоса словно вернулись к нам. В свете соляра поблескивали стерильные инструменты для изменения пластики лица. Мадам Овидий попросила меня снять капюшон. Подобно мадам Ма-На-Арак, она не выказала удивления, увидев мои черты; впрочем, я сомневаюсь, чтобы дама ее слоя хоть одной ногой ступала в ресторацию Папы Сона. Мадам Овидий спросила, как много времени есть на обработку.
Когда Хэ-Чжу сказал ей, что через полтора часа нам надо уходить, наша хозяйка утратила все свое игольчато-острое хладнокровие.
– Почему бы вам не сделать все самим, с помощью резины да помады? Что, леди Хим-Ян принимает Тигровую Лилию за дешевую штукатурщицу, в окне у которой красуются кодаки «до» и «после»?
Хэ-Чжу поспешил объяснить, что мы не ожидаем полного преобразования, только косметических адаптаций, дабы обмануть Глаз или чей-то случайный взгляд. Он признал, что девяносто минут – это смехотворно короткое время, поэтому леди Хим-Ян и потребовалась лучшая из лучших.
Гордая лицеправица явственно различала его лесть, но все же поддалась ей.
