Нет. Мы выехали на скоростную трассу через второй выезд, затем свернули на неосвещенную проселочную дорогу. За плотной лесополосой из колючих елей была укрыта индустриальная площадка на сотню с лишним блоков. До комчаса оставалось совсем немного, и потому наш форд был единственным движущимся транспортным средством. Мы припарковались и через продуваемый ветром передний двор подошли к бетонному блоку с вывеской КОРПОРАЦИЯ «ГИДРА». Душа Хэ-Чжу мигнула, и роликовая дверь откатилась в сторону.
Внутри оказалась не теплица, а освещенный красным зал, где стояли огромные цистерны. Воздух был неприятно-теплым и влажным. Густой и клейкий бульон, который я видела через смотровые окна цистерн, какое-то время скрывал их содержимое. Потом мой взгляд стал различать конечности отдельных существ, идентичные лица в стадии формирования.
Да. Мы оказались в геномном блоке. Я смотрела на грозди эмбрионов-фабрикантов, подвешенных в маточном геле. Некоторые спали, некоторые сосали большие пальцы, другие быстро двигали рукой или ногой, словно копали землю или бежали. Я спросила у Хэ-Чжу, не там ли меня культивировали.
Хэ-Чжу сказал, что нет. Ясли Папы Сона в Кванджу в пять раз больше. Вглядевшись в маточную цистерну, он сообщил, что эти эмбрионы разработаны для того, чтобы трудиться в урановых туннелях под Желтым морем. Их похожие на блюдца глаза по геному предназначены для видения в темноте. Собственно, они сходят с ума при ярком, нефильтрованном дневном свете.
Из-за жары кожа Хэ-Чжу вскоре заблестела от пота.
– Тебе, Сонми, наверняка нужно Мыло. Наш пятизвездочный пентхаус вон там.
Мой Союзник обожал иронию. Наш «пентхаус» был скудно обставленной комнатой ночного сторожа. В помещении с голыми бетонными стенами имелись только водный душ, единственная койка, письменный стол, груда стульев, задыхающийся кондиционер и сломанный теннисный стол. От толстых труб волнами исходил жар. Сони, установленные рядами на панели, следили за маточными цистернами, а еще имелось окно, выходившее в инкубационный зал. Хэ-Чжу предложил мне принять душ теперь же, потому что на следующую ночь не мог мне его обещать. Он натянул брезентовую занавеску, обеспечив мне уединение, и, пока я омывала свое тело, соорудил себе постель из стульев. На койке меня поджидала упаковка Мыла и комплект новой одежды.
Нет. Благодаря стимулину, содержащемуся в Мыле, фабрикантки могут бодрствовать более двадцати часов, но потом нас поражает усталость, и мы буквально валимся с ног, почти без предупреждения.
Проснулась я тремя часами позже, совершенно бодрая: Мыло для эмбрионов рудокопов было сильно насыщено кислородом. Хэ-Чжу похрапывал на своей накидке. Я изучила корку запекшейся крови у него на щеке – он оцарапал ее, когда мы бежали из Тэмосана. Кожа у чистокровных по сравнению с нашей такая нежная. Его глазные яблоки вращались под веками; ничто другое в комнате не двигалось. Он то ли произнес имя Си-Ли, то ли просто издал какой-то звук. Я гадала, каким «Я» он был во время сновидений.
Потом я мигнула своей Душой на ручной сони Хэ-Чжу, чтобы узнать о своей собственной вымышленной личности, Юн-А Ю. Я была студенткой геномистики, родилась 30-го числа второго месяца в Наджу, в год Лошади. Отец был Пособником у Папы Сона, мать – домохозяйкой; братьев и сестер не имелось… сведения занимали десятки, сотни страниц. Время комчаса было на исходе. Хэ-Чжу, проснувшись, стал массировать себе виски.
– Ок-Кён Пхё не отказался бы от чашки крепкого старбакса.
Я решила, что пора задать вопрос, волновавший меня еще в просмотровой аудитории. Почему Союз заплатил такую непомерную цену за спасение одной-единственной экспериментальной фабрикантки?
– А! – Хэ-Чжу что-то невнятно пробормотал и протер глаза, изгоняя из них сон. – Долгий ответ, долгое странствие.
