Лицо Луизы отвечает: «Есть идеи получше?» Они следуют за женщиной между рулонами материи и бухтами проволоки, разорванными коробками с глазами плюшевых мишек, а также корпусами и внутренностями разномастных швейных машинок. Коридор поворачивает направо и обрывается у металлической двери. Через закопченную решетку просачивается дневной свет. Мексиканка грохочет связкой ключей. «Здесь 1875 год, – думает Луиза, – а вовсе не 1975-й». Один ключ не вставляется. Второй вставляется, но не проворачивается. Даже тридцать секунд, проведенные на фабричном этаже, ослабили ее слух.
Воинственный возглас в шести ярдах сзади:
– Руки вверх!
Луиза поворачивается.
– Я сказал – руки вверх, мать твою!
Руки Луизы повинуются. Киллер держит под прицелом Нейпира.
– Повернись, Нейпир! Медленно!!! Бросай свой ствол!
Сеньора пронзительно кричит:
– Нет стрелять я! Нет стрелять я, сеньор! Они заставить я показать дверь! Они сказать, они убить…
– Заткни пасть, дрянь мокрозадая!{178} Мотай отсюда! Прочь с дороги!
Женщина пробирается мимо него, вжимаясь в стену и выкрикивая:
–
Перекрывая доносящийся по туннелю фабричный шум, Нейпир кричит:
– Успокойся, Биско, сколько тебе платят?
Биско вопит в ответ:
– Не беспокойся, Нейпир! Последние слова?
– Не слышу! Что ты говоришь?
– ТВОИ – ПОСЛЕДНИЕ – СЛОВА?
– Последние слова? Ты кто такой? Грязный Гарри?
Рот Биско искривляется в усмешке.
– У меня целая книга последних слов, а вот это были твои. Ты?
Он глядит на Луизу, по-прежнему целясь в Нейпира.
Пистолетный выстрел пробивает дыру в металлическом звоне, и Луиза зажмуривается. Что-то тяжелое касается пальцев ее ноги. Она заставляет себя открыть глаза. Это пистолет, заскользивший по полу и остановившийся. Лицо Биско искажено невообразимым страданием. Разводной гаечный ключ сеньоры проносится в воздухе и дробит нижнюю челюсть Биско. Следуют еще десять или более ударов неимоверной ярости – все они заставляют Луизу морщиться и отделяются один от другого словами:
–
Луиза оборачивается к Джо Нейпиру. Он смотрит на нее, не раненый, но ошеломленный.
Сеньора утирает ладонью рот и склоняется над неподвижным Биско, чье лицо превращено в бесформенную массу.
– И не смей называть меня «мокрозадой»!
Она переступает через его размозженную голову и отпирает дверь.
– Если хотите, скажите двоим другим, что это я так с ним разделался, – говорит ей Нейпир, нашаривая на полу пистолет Биско.
Сеньора обращается к Луизе:
–
Нейпир сидит в вагоне подземки, испещренном граффити, и наблюдает за дочерью Лестера Рея. Она потрясена, всклокочена, вся дрожит, а ее одежда все еще не просохла от спринклеров, сработавших в банке.
– Как вы меня нашли? – спрашивает она наконец.
– Помог здоровый толстый парень из вашей редакции. Носбумер или что-то вроде.
– Нуссбаум.
– Точно. Долго пришлось его убеждать.
Молчание длится от площади Воссоединения до Семнадцатой авеню. Луиза ковыряет в дырке, появившейся сегодня на ее джинсах.
– Я так думаю, в Приморской корпорации вы больше не работаете.
– Вчера меня отправили на пастбище.
– Увольнение?
– Нет. Досрочная отставка. Да. Отправили на пастбище.
– А сегодня утром вы с пастбища вернулись?
– Примерно так.
На этот раз молчание длится от Семнадцатой авеню до парка Макнайта.
– У меня такое чувство, – неуверенно говорит Луиза, – что я… нет, что вы разрушили там какое-то предопределение. Как будто Буэнас-Йербас решил, что сегодня я должна умереть. А я – вот она.
Нейпир задумывается над ее словами.
– Нет. Городу все равно. И вы можете считать, что это ваш отец спас вам жизнь, когда тридцать лет назад отфутболил гранату, катившуюся в мою сторону. – Их вагон содрогается и постанывает. – Нам надо заехать по дороге в оружейный магазин. С незаряженными пистолетами я нервничаю.
Поезд выныривает на солнечный свет.
Луиза щурится.
– Куда мы едем?
– Кое с кем повидаться. – Нейпир смотрит на часы. – Она прилетела специально.
Луиза трет свои красные глаза.
– А эта кое-кто может дать нам копию отчета Сиксмита? Потому что это досье – единственный для меня выход.
– Пока не знаю.
