Том, похоже, задрожал. Он упирался ладонями в кушетку, но локти оставались прижаты к телу. Каждое его следующее слово звучало, как выстрел. Гермиона подумала, что такой интонацией можно говорить заклинание, забивающее гвозди.
— Мне стыдно. Довольны? Но не потому, что я воровал. Тут вы ошиблись. Мне мерзко, что я, оказывается, воровал, потому что некому было подарить мне эти вещи. Оказывается, я был одинок, но мне было хорошо наедине с собой.
Гермиона спустилась со второго этажа комнаты и остановилась в коридоре. Том резко вышел из кабинета, громко хлопнув дверью. Он почти мгновенно утратил всю силу: ссутулился и спрятал руки в карманы, отчего стал казаться старше.
У него были темные круги под глазами.
— Страх — самое древнее и сильное из человеческих чувств, а самый древний и самый сильный страх — страх неведомого, — сказала она, потому что других слов не нашлось.
На самом деле, они никогда не обсуждали его сеансы, но Гермиона надеялась, что сейчас это было хоть немного уместно.
Том поднял на нее взгляд и ничего не ответил.
— Это Говард Лавкрафт.
— Хорошо.
Дневное солнце слепило, хотя в кабинете казалось, что яркие дни кончились. Они шли до дома пешком. Гермиона смотрела себе под ноги, время от времени проверяя, не отставал ли Том.
Вдруг Том замер как вкопанный.
— Что такое?
Она подняла взгляд и увидела на здании перед ними граффити «Жизнь — счастливый праздник» печатными буквами.
— Счастливый праздник, — повторил Том и отвернулся.
— У еврейского царя Соломона было кольцо с надписью «Все проходит…»
Том закончил за нее:
— «…Пройдет и это». Знаю. Я стараюсь.
Гермиона взяла его ладонь в свою — кожа была шершавая и сухая.
— Я знаю, что ты очень стараешься. Ты молодец.
— Правда?
— Конечно.
До самого дома она не отпускала его руки.
***
Гермиона с трудом проснулась, потянулась к палочке и наколдовала «темпус». Было еще слишком рано — Рон спал рядом лицом в подушку. Она не стала подавлять порыв нежности и коснулась пальцами его плеча.
Почему-то ей показалось важным проверить детей. Дверь в комнату Тома была привычно незапертой: он сам спал на боку, обняв одеяло. Она вошла и присела возле его кровати, совсем не опасаясь разбудить. От снотворных, которые ему прописал психиатр, Том спал долго и крепко. Рассветные лучи лентами ложились на его волосы и спину, а сама комната удивительным образом преобразилась: предметы стали поразительно реальными. Как будто до этого были просто картонными вырезками в журнале, а теперь приобрели объем — ловили солнце и отбрасывали короткие утренние тени.
Том дернулся во сне и нахмурился. «Теперь ты хотя бы спишь хорошо», — подумала она и поправила одеяло.
Гермиона поднялась, снова осматривая комнату — все-таки она была такой яркой и светлой, как будто крошечное отражение места, где всегда солнечно. В комнате Розы горел свет, а шторы были закрыты.
Возле кровати стояла небольшая палатка. Гермиона со вздохом откинула брезент и вошла.
— Почему вы не спите?
— Мам! — воскликнул Хьюго и отвел фонарик от лица. — Сегодня наша ночь историй, разве ты забыла?
— Мы уже думали, ты не придешь.
Внутри места было больше, чем казалось снаружи. Это напомнило другую палатку в ее жизни, но воспоминание оказалось не горьким, а уместным.
— Хьюго, убери фонарик, ночь историй — это не ночь ужасов, — сказала она. Почему-то им нравилось из года в год светить себе в лицо, хотя, по ее мнению, это выглядело совсем не страшно.
— Мама, — тихо сказала Роза, и Гермиона наколдовала синий огонь в банке. На ее лице отразился мягкий свет. — Мы говорили о самом сильном чувстве в жизни. О том, зачем мы вообще живем.
Они замерли, ожидая от нее ответа.
— Мы живем для того, чтобы быть счастливыми. Разве я вам не говорила?
В это рассветное утро тело казалось легким, как ветер, и даже сонливость прошла, оставив после себя только спокойное предзнаменование грядущего дня.
— А ты поняла, что значит быть счастливым? — спросил Хьюго совсем серьезно. — Да, я знаю, каждый сам находит это для себя, а ты?..
— Да, — Гермиона не стала уточнять, потому что они бы ее не поняли или, наоборот, слишком хорошо поняли, — но прежде, чем я это нашла это для себя, прошло много времени. Как бы странно это ни звучало, но чтобы найти смысл жизни, надо прожить большую ее часть.
Роза улыбнулась и потянула на себя Хьюго — они вдвоем повалились на пол палатки и завозились. Когда наконец улеглись, она сказала:
— Я думаю, что счастливыми нас делают наши мысли, мам. Можно получить все, о чем мечтал, но все равно оставаться несчастным.
— А ваши мысли счастливые?
— Мысли могут быть несчастливыми, — вдруг ответил Хьюго и несколько раз включил-выключил фонарик, отчего Гермиона и Роза прищурились. — Важнее, что ты из них извлечешь.
Совсем вскользь она вспомнила, сколько на самом деле книг читали ее дети, просто никогда не кичились этим подобно ей. Хьюго сел и положил подбородок на колени. Она наклонилась немного вперед и поправила воротник его пижамы.
