От этих слов в груди что-то потянуло, и Гермиона ясно ощутила потребность обнять Тома или погладить по голове. Хотя, скорее всего, сейчас он отшатнулся бы.
— В моем понимании в этом нуждаются только слабаки.
— Когда впервые у тебя возникла такая ассоциация?
— В приюте, наверно.
Когда Том говорил о приюте, то его лицо становилось похоже на фарфоровую маску. Он снова поерзал, будто ему было очень неуютно.
— Там детей успокаивали, как маленьких, а я не хотел быть маленьким, значит, я должен был обходиться без них. Я не нуждаюсь в поддержке.
— Похоже, что ты не позволяешь себе расслабиться, — сказала Франческа с тем тактичным участием, как будто не могла знать наверняка свою правоту.
— Не знаю, — в тон ей ответил Том, снова хмурясь. — Думаю, что да. Похоже на то. Если меня касаются, то это значит, что я слабый и маленький. Наверно, так.
— Ты бы хотел этого сейчас?
— Нет.
Похоже, Франческа поняла совершенно противоположное.
— Ты считаешь это проявлением слабости и боишься ее?
— Наверное, — вздохнул Том, а потом, помолчав, додавил: — Скорее всего. Я хочу быть сильным. Хотя мне в последнее время очень хочется, чтобы меня постоянно… — Он неловко обнял себя руками. — Держали за руку или что-то вроде того.
Том закрыл глаза и глубоко дышал.
— Это приятно, я думаю. Для других. Я просто не в состоянии расслабиться, когда меня касаются. Мне так дискомфортно, как будто в меня воткнули сотню иголок. Или две сотни. Я сразу думаю, правильно ли я все делаю. Может, нужно прекратить это или, например, сделать что-то похожее. Но если я сделаю что-то похожее, а это будет не к месту? Меня могут высмеять или подумать, что я ненормальный.
Он громко хмыкнул, как будто нашел что-то забавное в этом предположении.
Гермиона слишком хорошо помнила моменты, когда он деревенел от ее прикосновений или старался прервать их как можно быстрее. Разве что — это воспоминание показалось ей светлым мягким лучиком среди всех других — когда он попросил полежать с ним.
— У тебя были ситуации, когда получилось расслабиться? И с кем?
— Пару недель назад… Но я, если честно, плохо помню.
Вдруг Том дернулся и замер.
— Это нормально? — спросил он тихо.
— Да, — ответила Франческа. — Это нормально. Во время депрессивного эпизода способность мозга формировать новые клетки снижается. Ты мог забыть какие-то события. И, скорее всего, продолжишь что-то забывать.
Том закусил губу.
— Хорошо. Я плохо помню, но, скорее всего, это была Гермиона.
— Хорошо. Какие еще чувства у тебя вызывают объятия?
Он выглядел по-настоящему уставшим от этого сеанса. Том закрыл глаза. Ей вдруг стало его жгуче жалко, и она прижала руки к груди. Солнце все еще светило ему в лицо, но он ничего не делал, чтобы от него укрыться.
— Как будто это что-то, чего я не достоин. Да, именно так. Я слишком гнилой внутри, лживый и… я просто не заслуживаю. Или это делают из жалости. Из жалости. А я ненавижу, когда меня жалеют. Я буквально считаю это унижением.
— Как бы ты мог заслужить это?
Гермиона отвлеклась и перевела взгляд на окно. Там уличная птица билась крыльями о стекло, и все вокруг показалось каким-то искаженным и несовершенным. Ее саму будто что-то сжимало, заставляло притаиться и слушать, словно какую-то лесную букашку.
— Реализовать себя? — спросил Том с надеждой в голосе. Франческа молчала, и он со вздохом продолжил: — Хорошо учиться, достичь целей, сделать какие-то хорошие дела, может, проявить участие. И быть хорошим. Из приюта берут только послушных детей, и, возможно, мне надо быть послушным, учтивым… я не понимаю, что нужно делать.
Франческа выдохнула, готовясь что-то сказать, но Том неопределенно повел рукой в воздухе и добавил:
— Хотя как я могу кому-то понравиться, чтобы захотеть меня обнять, мне даже противно смотреться в зеркало. Я выгляжу как урод или припадочный. Странно выгляжу. По мне с первого взгляда можно понять, что что-то не так. Наверно, так и поняли в приюте, что я ненормальный. Точно. Я ненормальный. Это все объясняет. Я вор и убийца. Если это так, то я уже проиграл, как только вступил в игру.
Повисло молчание. Птица все молотила крыльями об стекло, и Гермиона поморщилась. Она сжала кулаки и медленно вдохнула. Мысли против ее воли понеслись в зыбкое и неприятное место в памяти, вызывая необъяснимое чувство горечи. Она качнула головой, изо всех сил стараясь их отогнать. Интересно, было ли у Тома так же?
Гермиона сосредоточилась на солнечном свете и только на нем и постаралась вернуться в теплые и спокойные эмоции.
— Были ли у тебя друзья?
