— Я думаю, что нет. Похоже, что нет. Я держался выше их, потому что считал себя лучше. Думал так, но я, как всегда, ошибался. Это они были выше меня, намного выше, поэтому я не заслуживал их дружбы. Я думаю так сейчас. Мне все больше кажется, что это правда. У меня есть времена, когда я просто лежу и смотрю в потолок, и думаю, думаю, думаю, как припадочный. Что я ничего из этого не заслуживаю. Я отвратительный. Наверно, я не смог бы завести друзей никогда — тогда я ставил себя выше, а сейчас я намного хуже каждого. Я не нуждаюсь в них даже сейчас. Зачем мне отравлять людям жизнь своей компанией?
Хоть он и много говорил, его речи уже давно не были горечи, и слова не вылетали, как пущенные стрелы.
Время сеанса подошло к концу. Тома трясло, когда он вышел из кабинета Франчески.
Его одежда была мятой, хотя Гермиона точно ее гладила перед выходом. Том сцепил руки в замок и отвернулся.
В коридоре светили только два магических фонарика. Все предметы казались землистого цвета.
Том рассеянно вытер мокрые щеки. Он стоял, не двигаясь, и Гермиона опасалась к нему подступаться.
— Это так страшно — что-то забывать. Я как будто теряю важную часть себя, но даже не знаю об этом.
Она изо всех сил старалась не ловить, как в сетку, все его эмоции, и не вываливать их на себя, поэтому с еще большим усердием представила солнце, пар, поднимающийся от горячей чашки, и луга зеленой травы.
После Министерства они завернули в одну из множества одинаковых улочек, и Гермиона купила Тому кофе с соленой карамелью.
— Держи. Это тебе приз за старания.
Они стояли возле фигурной лавочки, покрытой лаком, и на ее перилах бликовало солнце. Лицо Тома тоже казалось светлее и мягче. В его кудрявых волосах путался яркие лучики. Он улыбнулся уголком губ и сделал глоток.
— Мне повезло, что у меня есть ты, — сказал Том как-то между прочим и протянул ей стакан. Гермиона взяла его, ненамеренно коснувшись ладони Тома. Холодная.
Она немного отпила и передала кофе обратно Тому в руки, а потом остановилась на шаг впереди и накрыла его пальцы своими.
— Слушай, ты не замерз?
Он поднял брови и медленно нахмурился, словно совсем ее не понял. Гермиона не отпускала его руки, но решила больше никак не показывать свое участие. Похоже, что Том даже не заметил прикосновения: он так и стоял, немного ссутулившись, и смотрел на нее очень твердым взглядом.
— Ты как ледышка.
— Я и есть ледышка.
Гермиона могла промолчать, но эти внутри нее душа снова пела и согревала. Она легко улыбнулась.
— Нет, Том, нет.
Кажется, ему этого хватило: он едва ощутимо сжал ее руку в ответ.
***.
Гермиона, не открывая глаз, провела рукой по кровати: половина Рона пустовала, но была еще теплая. Она нашла его на кухне. Рассветные лучи освещали столешницу яркими полосами и совершенно волшебно окрашивали фиалки на окне в золото.
Рон, отставив турку, обернулся к ней, и на его лицо попал осколок утреннего солнца.
— Я не хочу спать, — сказал он и, наклонившись, коснулся губами ее щеки.
— Я тоже.
До завтрака оставалось почти два часа. Они иногда вставали так рано, чтобы посидеть вместе в парке.
До парка шли в тишине, но эта тишина не давила на нее, а охватывала, словно крылом, и успокаивала.
— Чем ближе осень, тем прозрачнее воздух, — сказал Рон, и она сразу поняла, что он имел в виду. Особенно по утрам это было заметно: каждое деревце, лавочка или человек казались осязаемыми, как ни в какое другое время года. — Я вижу, как ты устала.
— Да, — согласилась Гермиона и сделала глоток кофе. Всегда было непривычно ходить по магловскому Лондону с фарфоровой чашкой вместо одноразового стакана. — Но без меня все рухнет, если я отступлю. Мне нужно видеть, как все работает. Понимаешь?
Рон кивнул.
— Но ты не можешь заставить людей делать все так, как ты хочешь. Это неправильно. Ты говорила…
— Да, — сказала она. — Я хочу видеть в Максе идеального сотрудника, а ему не нравится своя работа. Точнее, нравится не так, как хотелось бы мне.
— У всех нас есть мечта, — добавил Рон, — и ты не крестная фея, чтобы ее исполнить. Ты можешь только направить, и то не всегда.
На душе странно искрила тревога напополам с благодарностью. На какой-то из улочек он купил ей цветы — ярко-красные гвоздики — и вручил, улыбаясь, как в первый раз. Гермиона прижала их к груди и ответила такой же улыбкой. Она и сама почувствовала себя цветком — каким-то алым амарантом среди пшеничного поля.
Она так много давала другим, что даже такие маленькие разговоры наполняли ее, как треснутый кувшин: по слову, по вздоху и по капле оседали на дне.
— Ты тоже устал, — вдруг сказала она, а Рон только улыбнулся уголком губ. — И тоже никогда не говоришь, как устаешь. Рассказывай мне, пожалуйста. Я не всегда могу заметить.
Рон забрал у нее из рук чашку и поставил рядом со своей на лавочку. Гермиона на мгновение задумалась, как бы они не упали и не разбились, а после удивленно воскликнула: Рон подхватил ее на руки одним легким движением и покружился вокруг своей оси.
