— Шуткуетэ, — недоверчиво проговорил мальчик, — я вас зимою на сахзаводе бачив, вы ж инженер.
Я молча усмехнулся — парень спутал меня с кем-то.
У самого берега сильным течением из стороны в сторону мотало длинные зеленые водоросли — «русалочьи косы». Их то прибивало к берегу, то относило на середину реки.
— Папа, давай искупаемся, — предложил Вадим.
— Можно. Только здесь течение сильное, сразу снесет вниз.
— А глубоко?
— Было метров пять. Не знаю, как сейчас.
Мы разделись, вошли в воду. Вадим плавал не хуже меня. Течение подхватило нас, понесло, но мы саженками быстро переплыли неширокую реку и вышли на том берегу.
— Купайся с нами! — крикнул пастуху Вадим.
Мальчик молча покачал головой.
— Что, плавать не умеешь?
— Умию. Тилько мени за коровами трэба доглядаты.
Пастух был на работе и не разрешал себе неположенного.
Я сидел на берегу, опустив ноги в воду, и мне казалось, что не было никаких двадцати лет отсутствия, что я никуда не уезжал из Куранска, просто приплыл сюда из дома на лодке и купаюсь в теплой быстрой воде. Если взглянуть вправо — высоко на горе, над Осколом, увидишь наш дом из темно-красного кирпича, с зеленой крышей, с белыми столбами открытой веранды; вокруг сад, по склону клубятся яблоневые кроны.
Уверенность в этом была так велика, что я прикрыл глаза, чтобы невзначай, до срока не взглянуть на гору.
Вадим ходил по берегу и тряс головой — набрал воды в уши.
— Никак не выльешь, — с досадой сказал он.
— А ты свесь голову набок и поскачи на одном месте. Он подпрыгнул раз, другой, засмеялся:
— Сразу пошла — тепленькая водичка, успела уже нагреться в ухе.
А мне очень хотелось рассказать ему, как в этом самом месте — на быстрине — мы с отцом впервые ловили рыбу на утренней заре. До тех пор я никогда не вставал так рано, а тут отец тихо разбудил меня. Чтобы не беспокоить мать, мы выбрались из дома через веранду, пошли по мокрому от росы саду, я сразу промочил ноги, но молчал — боялся, что отец отправит домой. В то утро мы ничего не поймали, но я и сейчас мог бы рассказать подробно — час за часом, как мы ехали, как ловили рыбу, как купались, что говорил отец.
Я взглянул на Вадима. Он ходил по берегу и смотрел на ту сторону — ему хотелось поговорить с пастухом.
— Если хочешь, плыви обратно, — сказал я.
— А ты?
— Я немножко позагораю.
Вадим быстро переплыл реку, отжал трусы, подошел к пастуху; они сидели на корточках и о чем-то говорили.
А я, оттягивая время, стал смотреть на дно, ярко освещенное солнцем. У моих ног бесстрашно плавали мальки — будущие лещи, плотицы, щуки. Сейчас они были неотличимо похожи друг на друга и мирно плавали все вместе. Иногда маленькая рыбка быстро поворачивалась боком и на мгновение, как зеркальце, сверкала в солнечных лучах. А под мальками, так же как и на том берегу, беспрерывно мотались зеленые «русалочьи косы».
Я снова взглянул на тот берег. Вадим взял у пастуха кнут, чертил что-то на траве. Потом оглянулся, ожидающе посмотрел на меня. И я решился — почувствовав, как сильно забилось сердце, быстро повернул голову вправо и ахнул: на месте нашего дома стояло что-то совсем другое, совсем непохожее на него. Только темно-красные кирпичные стены говорили — это он, это наш дом. Но куда же девались белые колонны, зеленая крыша, шпиль на фронтоне? Их не было — веранда наглухо забита некрашеными досками. Сада нет. На месте его три далеко отстоящих один от другого деревянных мухомора, какие обычно стоят на детских площадках. Издали двор казался пустынным. Непонятно: зачем же забили веранду? Или потому, что надо было расширить жилплощадь детского сада? Их везде еще мало, везде не хватает…
Я смотрел на наш — такой близкий и такой чужой — дом, чумаковский дом, где я родился, вырос, откуда ушел много лет назад. И тут на голом пустыре из-под одного из мухоморов вырвалось что-то маленькое, красное; как быстрый огонек, побежало к соседнему грибу и скрылось под ним.
Я бросился в воду, в несколько взмахов переплыл Оскол; запыхавшись, вышел на берег, лег на песок. Послышались голоса Вадима и пастуха.
— А за «Беломором» який сорт идэ?
— За «Беломором» — «Казбек», три рубля коробка — двадцать пять штук. Потом «Люкс» — еще дороже.
— Самые дорогие?
— Ты что — «самые дорогие»! Самые дорогие, брат, это сигары «гавана», пять рубликов штука. Их нам с Кубы привозят.
— Не може быть, — твердо сказал пастух. — Кто ж такие будэ курыты? Та за пять рублив лучше сто грамм выпить.
— Ну, тот, кто «гаваны» курит, водку пить не захочет. Ему коньяк «Двин» подавай: семьдесят рублей бутылка.
— А ты пил?
— Зачем? Коньяк, водка — горькие. Лучший напиток на земле знаешь какой?
— А то не знаю! Сельтерская с двойным сиропом.
— Тоже сказанул! Виноградный сок — вот что! Двести пятьдесят граммов пломбира, стаканчик сока — ешь и запиваешь. Мы с папой каждое воскресенье ходим в кафе на улице Горького.
Пастух сплюнул сквозь зубы.
— А куришь ты що?
— Я совсем не курю. Легкие прокоптятся, можно раком заболеть. Папина мать от рака умерла. Она здесь жила, в вашем Куранске.
— Давно?
— Давно — двадцать лет назад.