Я сел на землю, с трудом развернул карту: дюны не показаны. Вознесенского интересовала растительность, а не рельеф; здесь рельеф все время меняется. Да и дюн в то время могло еще не быть.
Надо идти. Почти бессонная ночь, ходьба против ветра, слабость от голода — все это почти обессилило меня. А кияка нет, и неизвестно, когда появится. Сейчас каждый шаг дается с трудом. Что же делать? Вернуться? Нет, ни в коем случае! Надо идти, идти и обследовать песчаную гряду до конца. Кияк здесь, не мог он совсем исчезнуть. Здесь зона его распространения, не будь ветра, уже нашел бы, пусть не заросли — отдельные куртины. Главное — не падать духом, идти вперед, смотреть под ноги. Смотреть под ноги… Вот именно! Сейчас я могу видеть вокруг на каких-нибудь два-три метра, не больше, и то надо наклоняться, всматриваться — песок слепит глаза. Не взял очки… в них было бы легче, хотя очки быстро запотевают, да и видно в них гораздо хуже.
Я остановился, — сердце стучало, как после сильного бега. Хотелось одного — лечь на песок. Нет, нет, только не поддаваться. Сегодня решающий день, мой день, день победы или поражения. Вот сейчас надо сесть, выпить воды, отдохнуть и идти дальше. Кияк уже недалеко, некуда ему деться. На косе люди почти не бывают, выпаса нет: в Карагеле скот не держат. Значит, надо идти вперед и искать.
Я вынул пробку из тяжелой фляги, поднес горлышко к губам и сейчас же опустил — вода была горько-соленая. Все ясно: налил из кувшина морской воды. Боже мой! Как же можно было забыть, что здесь на косе, пресная вода — ценность? Ее только пьют. А в медном кувшине — вода для умывания. Удобнее из кувшина, чем ходить к морю… Не догадался попробовать, проверить…
Сразу ослабело все тело, руки, ноги будто ватные. Во рту вдруг пересохло, нестерпимо захотелось пить… хотя бы глоток воды, всего один глоток пресной воды. Морской нельзя — будет еще хуже, начнет тошнить…
Я вылил воду из фляги. Она мгновенно ушла в песок. И песок почти не потемнел, не увлажнился, такой же сухой, светло-серый…
Мне вдруг стало страшно — один в пустыне, без воды, без пищи, и ветер все сильнее: циклон вернулся. Сколько же времени так будет продолжаться? А если я не смогу дойти до Карагеля, пролежу здесь весь день и всю ночь, совсем ослабею? Кто мне поможет? Никто! Никто не знает, где я, куда пошел… Правда, рыбаки видели, но они заняты своим делом, подумают, — обратно прошел стороной. В песчаной мгле не увидишь… Сидят сейчас в палатке, застегнулись на две полсти, ждут, когда утихнет ветер. А когда он утихнет — завтра, послезавтра, через неделю? Осень близко, пора циклонов…
Взглянул на часы — двенадцать, полдень… Уже шесть часов я в песках, до вечера далеко. Хотя не так уж далеко — с каждым днем раньше темнеет. Ночи уже длинные. Сегодня как долго ждал утра, и вот дождался, пошел за кияком, один, без посторонней помощи хотел найти…
Надо вставать. Ветер сразу же налетел, сильно толкнул, попытался свалить. Но я устоял, только пошатнулся. Попробую идти.
Я поднял воротник спецовки — защитить лицо от песка — и побрел вслепую, стараясь только не сойти с гряды. Надо считать шаги. Сделать сотню — остановиться, передохнуть. Потом еще сто, еще… Пока не доберусь до рыбачьей палатки. Хотя нет, какая палатка… Я не увижу ее отсюда, с гряды. Утром увидел, когда было тихо. Значит, придется идти так до самого Карагеля, километров двенадцать. По два километра в час — это шесть часов. Но разве я иду по два? Дай бог, километр, от силы — полтора. Это сейчас, а дальше? Пить очень хочется, и в горле больно покалывает, как при ангине.
Я закрывался воротником спецовки, но песок все равно попадал в нос, в рот, в уши. Сухой кашель заставлял останавливаться. Отдышавшись, через силу брел дальше, брел на ощупь, стараясь только не сойти с песчаной гряды, которая, нигде не прерываясь, тянется через всю косу.
Как глупо, как непростительно глупо я поступил! В отряде если бы и захотели помочь, не смогут: не оставил даже записки. Как догадаться, где я — в Азизбекове, в Дагаджике, на Дервише, на Куфальдже? Затеряться легко: Челекен не такой уж маленький.
Идти все труднее. Я уже не выдерживаю ста шагов, — что ж, буду отдыхать через девяносто. Хотя нет, так можно уменьшать и уменьшать. Надо вытягивать всю сотню. Надолго ли? Ясно: до конца меня все равно не хватит — еще километр, ну два, не больше, и придется лечь, будь что будет. Лечь и… и не встать? Нет, надо идти! Упаду — буду ползти. Иначе погибну не только я, погибнет дело, из-за которого пошел сюда, на косу: никому не придет в голову рыться в моих бумагах, искать карту Вознесенского, отчет. О них не знают.
Вдруг я поймал себя на хитрости, на самообмане: отсчитываю целый шаг, а делаю всего полшага… Может, увеличить привалы? Отдыхать по часам — скажем, ровно десять минут? Но тогда меня застанет ночь. К ветру, к песку прибавится темень, холод. Нет, надо идти.
Внезапно в однообразном шуме ветра мне послышался слабый крик, крик без слов:
— А-а-а…
Я встал, приложил к ушам ладони.