Визиры были гораздо короче основных ходов и заняли немного времени.
Когда мы снова вернулись к грузовику, Калугин невесело усмехнулся.
— На саперном языке это называется — прочесать район насквозь. — Он сломал ветку селитрянки, нервно похлопал ею по голенищу. — Словом, дело дрянь…
— Главное, у нас нет уверенности, что кияк вообще растет на Дервише, — сказала Инна Васильевна.
— А куда же он, по-твоему, девался? — резко спросил начальник. — Возле завода на месте бывших киячников — карьеры, а здесь ведь люди почти не бывают. Дервиш — самый пустынный район Челекена. Значит, на человека вину не свалишь. И почему это кияк исчез, а никчемная селитрянка живет и здравствует? — Он сердито пнул ногой колючий кустарник.
— Смотри сапоги порвешь, — осторожно заметила Инна Васильевна.
— Ну решайте, как быть, что делать?
— Сейчас надо ехать домой, — отозвалась Инна Васильевна. — Солнце уже заходит. Завтра, если циклон опять не разыграется, продолжим поиски. Только раньше надо установить, почему кияк исчез в начале косы.
В Карагеле взялись было за камералку, но работа валилась из рук: что-то ждет нас завтра?
Начальник и Костя занимались хозяйственными делами. Мы с Калугиным и Инной Васильевной сидели в комнате Курбатовых. Калугин принес свои выписки из печатных работ по Туркмении, за столом просматривал тетради. Его большое, гладковыбритое лицо с лучеобразными следами загара было хмурым. Но вот он оживился, стал что-то подчеркивать красным карандашом.
Инна Васильевна спросила:
— Нашли что-то интересное?
Калугин вздохнул.
— Не знаю, сейчас, после стольких надежд и поражений, как-то боязно говорить…
— А что это за конспект?
— Выписки из одной кандидатской диссертации местного ученого. Работа старая, написана давно, но, возможно, поможет нам решить загадку кияка.
Калугин объяснил: еще в тридцатых годах некий Лукин, молодой ученый из Ашхабада, исследовал лесорастительные условия на Красноводской косе и на косах Челекена.
Были заложены почвенные шурфы, производилось бурение. Автор диссертации утверждал, что ему удалось обнаружить на косах Челекена интереснейшее явление — пресноводные линзы. Атмосферные осадки, просачиваясь через песок, достигали засоленных, благодаря близости моря, грунтовых вод. Пресная вода, более легкая, не смешивалась с соленой, а как бы плавала на поверхности, образуя пресноводные линзы значительной толщины. Лукин полагал: линзы эти могут питать деревья — пресные воды вполне доступны корням.
Калугин поднял на лоб очки, взглянул на Инну Васильевну.
— Что об этом думает почвовед?
— А то, что мы на пути к решению загадки нашего неуловимого кияка. Заросли его, показанные на карте, развились на пресноводных линзах. Корни у кияка длинные, мощные. Об этом пишет Вознесенский. Надо установить, сохранились ли на косах линзы.
Вошли начальник и Костя. На их кепках, на спецовках был песок.
— Опять разгуливается погодка, — сказал начальник. — Кружит циклон возле Челекена. Как бы он не обернулся штормом, бурей.
— Ничего, — усмехнулся Костя, — нам осталось обследовать только косы, а там подвижных песков мало.
— Вот как! — Калугин подмигнул мне. — А вы Юрия Ивановича спросите, каковы эти «спокойные» дюны на Дервише.
Я опустил глаза; Сергей Петрович оставался верен себе: не мог не подпустить шпильку. Но шпильки эти меня больше не раздражали. Я был уже не тем, что три дня назад…
Калугин листал тетрадку.
— Вот послушайте, Костя, каков этот, по-вашему нестрашный, шторм. Его испытывали на себе старые геологи Вебер и Калицкий. Они были здесь еще до революции и написали о Челекене целую книгу. Я сделал выписку: