— Без тебя знаю, — резко сказал Кара. Больше он не разговаривал с братом, лег на кошму, повернулся лицом к стенке, накрылся с головой плащом.
Иван Иванович пришел уже затемно. «Сидор» за его спиной был по-прежнему полный. Кара вздохнул:
— Обратно принесли?
— «Обратно»! Эх ты, хозяин! — Иван Иванович сдвинул Кара тюбетейку на глаза. — Кто ж это рыбу таскает взад-вперед? Да еще красную! На, получай!
Он развязал «сидор», стал выгружать продукты. На кошму легла банка тушенки, батоны, колбаса, масло, плавленый сыр, компот в стеклянной банке, потом, слабо булькнув, легла поллитровка «Московской», четыре бутылки жигулевского пива.
— Вы — мусульмане, водку не пьете, вам пиво, а мне, православному, авось Христос простит.
— Я пива не пью, оно горькое, — сказал Овез.
— Дело хозяйское. А брат твой выпьет. Выпьешь, Давлетыч? Со мной за почин, за новую сеть, а?
Кара пожал плечами:
— Можно.
Иван Иванович оживился:
— Вот и хорошо, вот и ладно! После рыбачьих трудов почему не выпить? Верно?
Ужинали медленно, Долго — много было хорошей еды, и все разная. Хотелось попробовать и того и другого. Руки не знали, что и брать.
Иван Иванович выпил водки раз, другой раз, стал уговаривать Кара — не пить, нет! Зачем пить? В водке что хорошего? Горькая, проклятая сивуха — вот и все. Пиво куда лучше, и крепость малая — шесть градусов, это же квас… Но для интереса, просто чтоб вкус узнать, почему не попробовать? Правда? Только сто грамм — и хватит. Сто грамм — и все! Крышка! Больше нельзя! Отца нет, ребята молодые, легко разбаловаться. Но сто грамм при старом рыбаке — пожалуйста. Можно! Разрешается!
Кара выпил, сморщился — очень горько, очень печет и невкусно совсем… Он быстро запил пивом, заел колбасой, стал просить Ивана Ивановича попробовать пива.
— Не могу, — вяло сказал Иван Иванович, — водкой начал, водкой кончу. А пиво — это ерш получится. Нельзя!
— Обидеть меня хотите? — угрюмо спросил Кара. На него уже подействовал ерш, и Иван Иванович то появлялся, то исчезал в сером тумане. — Хотите обидеть, да? Так и скажите! «Плохой рыбак, дырявой сетью ловит, план — сорок процентов».
— Ладно, не плачь.
Иван Иванович долил пива в стакан с водкой, выпил залпом, как спирт, замотал большой, волосатой головой:
— Пропал — ерш!
Они тут же сорвались: стали пить без разбора — водку и пиво, ослабевшими руками шарили по скатерке, сталкивали с нее снедь на кошму, опрокидывали стаканы, разливали ерш.
Кара хотел закурить, но папирос не было. Он достал коробку с махоркой. Пальцы не слушались, просыпали махорку в компот, в пиво.
Иван Иванович кивнул на Овеза:
— Постой! А он на что? Мы пьяные, он трезвый. Пускай свернет.
— Сделай папиросу, — приказал Кара.
Овез молча поднялся, вышел из палатки.
— Куда? — по-туркменски крикнул Кара. — Вернись, грязный ишак! Кому я сказал? Кто здесь хозяин?
Но шаги Овеза сразу затихли на песке.
— Плохо! — замотал головой Иван Иванович. — Ты ему вместо отца, а он не слушает… Ай, плохо! Распустился совсем…
Они долго еще бормотали, пробовали петь — Иван Иванович по-русски, Кара по-туркменски, потом повалились на середину кошмы, на остатки колбасы, масла и заснули тяжелым пьяным сном, с хрипеньем, с зубным скрипом, с глухими стонами.
Ночью Овез боязливо заглянул в палатку, тихо вошел, погасил «летучую мышь», не раздеваясь улегся у входа, накрывшись с головой старым отцовским брезентовым плащом.
На косе началась новая жизнь. Это была совсем другая жизнь, чем та бедная, голодная, с холостыми выходами в море, которой жили до сих пор Кара и Овез, когда на берег привозили мокрую, тяжелую сеть и несколько жалких килограммов селедки, запутавшейся в гнилых веревочных ячеях.
Теперь все было по-другому.
На третий день Кара сам пошел домой, в поселок, принес еще один перемет и две верши. Посоветовал Иван Иванович: сезон идет к концу, остаются считанные дни. Не сегодня-завтра может случиться: поставишь перемет, приедешь выбирать, все живцы целы — красная рыба ушла на глубину зимовать. Значит, надо ловить момент. Два перемета — не один: это триста крючков. Поработаешь крепко, повозишься с вершами, с живцами, зато внакладе не будешь. Шпагата для сети можно не искать. Зачем? Три, четыре, пять дней — и есть деньги на капроновую сеть — последнее слово науки и техники. День до Ашхабада, день обратно — и выехали в море с сетью, какой нет и не было ни у кого на всем Челекене.
Переметы сразу же пошли в дело: один ставили на ночь, другой днем. С каждого брали улов попеременно.
Красной рыбы в палатке не держали. Сами рыбаки ее теперь совсем не ели. Малую часть Овез относил матери. Большую часть Иван Иванович переправлял в райцентр. Носил в двух «сидорах» — один спереди, другой на спине. Ходил туда не по общей дороге, а по берегу моря, по диким пескам, редко поросшим колючей солянкой — боялычем и сухим серым сарсазаном.
Ходить приходилось много, но Иван Иванович на ноги не жаловался — как-то сразу втянулся, привык.