Из райцентра он всякий раз приносил полный «сидор» провизии — дорогие закуски: сардины, шпроты, паштет из печенки, в кульках шоколадные конфеты «Ласточка», печенье «Отелло», маслянистое, коричневое, — все лучшее, что было в гастрономе.
За палаткой оборудовали бутылочное кладбище — зарывали там в бархан посуду из-под водки, вина, пива. Нехорошо, если кто посторонний приедет на косу, заглянет в палатку, увидит пустые бутылки: «Ага! Рыбаки плана не выполняют, пьянствуют. А деньги откуда?» И пошло-поехало… Ни к чему это!
Бутылки зарывал Овез.
Иван Иванович велел:
— Закапывай поглубже, дружок!
С Овезом он ни разу еще не поговорил, — только приказывал: «Подай, принеси, отнеси, сделай то-то».
Разговаривал Иван Иванович только с Кара, с хозяином, да и то редко: некогда разговаривать. Работы много. Все светлое время на ногах.
Когда уходил в поселок Овез или в райцентр Иван Иванович, оставшиеся работали на пару. Возвращался третий — тут же без отдыха, с ходу брался за работу. Иначе нельзя: два перемета, триста крючков.
Черный, закопченный казан, в котором раньше варили рыбу, теперь отдыхал. Костер разжигали только вскипятить кок-чай. Питались всухомятку, на ходу.
Иван Иванович возвращался из райцентра уже затемно, тяжело садился на кошму, сбрасывал с плеч лямки «сидора», молча наливал себе и Кара по полтораста граммов. Выпивали, жадно ели вкусные консервы, потом пили кок-чай с «Ласточкой», с «Отелло». Не раздеваясь, как были, в телогрейках, только стащив резиновые сапоги, заваливались спать.
Рыбаки не брились, не умывались — чуть плескали в лицо, перегнувшись через борт баркаса, — вот и все.
С вершами, со вторым переметом Кара принес багор и безмен. Иван Иванович брал рыбу, зацепив багром под жабры, на берегу взвешивал, записывал в новенький синий блокнот, что-то подсчитывал, тихо шевеля губами, потом складывал рыбу в «сидоры».
Кара не спрашивал, сколько весит рыба, кому, почем сбывает ее Иван Иванович. Зачем? Спросишь — еще обидится: «Ах, хозяин мне не доверяет? Проверять решил? Всего вам хорошего» — и уйдете Что тогда делать? Надо ждать, когда Иван Иванович сам скажет: «Вот деньги. Езжай, Давлетыч, в Ашхабад, привези капроновую сеть из «Союзохоты».
На седьмой день ночной перемет поставили на новом месте — у мыска, где много пузырчатой мягкой морской травы. Утром Иван Иванович впервые не встал как всегда, не сказал: «Рыбаки, подъем!»
Кара осторожно тронул его за плечо, — видно, заснул крепко.
Иван Иванович сказал хрипловатым голосом:
— Я не сплю. Сейчас встану.
Как обычно, сам без побудки поднялся Овез, тихо зевнул, стал отстегивать крючки на входной полсти.
С каждым утром туман становился все гуще. Солнцу нужно было подняться над горизонтом на два-три своих диаметра, чтобы осилить туман и показаться земле.
Весь баркас был в серой, крупной ледяной росе. Даже страшно подумать, что сейчас надо садиться на холодную, мокрую скамейку, брать в руки холодные, мокрые весла.
Изо рта валил густой сырой пар, как на морозе.
Когда Овез взялся за нос баркаса, Иван Иванович сказал:
— Оттолкни и садись, поедешь с нами. Что-то руки у меня дрожат, зябнут, и по спине — как снега за воротник насыпали…
Он сел на корму, надвинул на уши пилотку, глубоко засунул руки в карманы телогрейки.
В густом тумане баркас шел очень медленно — новое место, легко пройти мимо. Кара чуть двигал веслами, оглядывался по бортам — не пропустить бы переметные палки.
Сделали один круг, другой, зашли на третий. В тумане даже воду плохо видно. Со всех сторон плывут рваные белые клочья.
Переметная палка сама подала весть: тихо стукнула о корму — проехали мимо, не заметили.
Стали выбирать рыбу. Иван Иванович постепенно размялся, действовал багром как всегда — ни одной не упустил, всех побросал в баркас. Взяли немного — полтора десятка, все некрупные — двух-трехкилограммовки.
Выбрав последнюю севрюжку-килограммовку, Иван Иванович опять сник, нахохлился, — руки в карманах, даже поднял воротник телогрейки.
— Пошли на берег.
— Плохо вам? — участливо спросил Кара.
— Да, знобит, — должно, простыл. Работа собачья, а мои года — не ваши…
Кара и Овез собрали рыбу, понесли в палатку. Иван Иванович всегда сам это делал, никому не давал. Сегодня впервые шел налегке, ссутулился, делая большие шаги, чтоб укрыться в палатке от сырости, от тумана.
Но в палатке было почти так же холодно, как и снаружи.
Не глядя на Овеза, Иван Иванович велел разжечь костер, наложить горячих углей в жаровню.
Улов свалили здесь же, в углу. Кара стал складывать рыбу в твердые, задубевшие от слизи «сидоры».
Иван Иванович лег на кошму, натянул на себя два одеяла, дождевик, спросил:
— Когда последний раз из артели приезжали?
— Перед тем как вы пришли.
— Давно… Совсем забыли про вас… С утра приезжают?
— С утра.
— Теперь каждый час жди. — Иван Иванович натянул одеяло до подбородка, приподнялся на локте. — Рыбу надо убрать немедленно. Застукать могут…
— А куда ее? — спросил Кара.