Тут он придвигается вплотную к Денисову, осторожно снимает с его ватника приставшую хвоинку, поправляет выбившийся воротник рубахи. Денисов на миг теряется от такого неожиданного дружеского жеста.
— Давай будем работать, — говорит Баталов. — Работать по совести, в контакте. Друзья мы с тобой или нет?.. Что касается вопроса о заработках по такой воде, так это общий интерес, всей бригады. Я, как коммунист, не мог так оставить, не имел права, раз вопрос поднят.
— А кто его поднял? — насмешливо спрашивает Денисов. — Не ты ли?
— Ну хорошо, хорошо, — понимающе, предупредительно отвечает Баталов. — Если ты боишься поставить вопрос перед Пономаревым, не настаиваю, — я сам напишу в партком. Пусть разберутся.
— Тут и разбираться нечего, — не сдается Денисов. — Все и так ясно.
— А если решат положительно? Не из твоего кармана платить будут, чего ты противишься? Пусть люди зарабатывают.
— Ладно, пиши, переводи бумагу… Но я тебя предупреждаю, если ты снова пойдешь на поводу у Оренбуркина, я не посмотрю на то, что прислан парткомом, выгоню к чертовой матери!
— Согласен, — отвечает Баталов, — не возражаю.
— Эй, где вы там? — кричит стряпуха. — Идитя! Все готово!
— Идем! — отзывается Баталов и тянет за рукав Денисова.
Но Денисов отстраняется от него, и Баталов отходит.
Денисов еще стоит, пытается обдумать то, что произошло. Пока ему ясно одно: Баталов остается на пикете.
Три дня сплавщики работают без происшествий. Утром встают, завтракают, расходятся по своим местам. Минька с Гришей идут вверх, на двадцать второй километр, Семен Баталов, Павел Оренбуркин и Лева Гусев — вниз, к двадцать пятому и двадцать шестому километрам; Маркел Данилович Паньшин и Серега Попов остаются на среднем участке, недалеко от котлопункта.
Все эти три дня Андрея Денисова не покидает тревожное настроение, хотя все идет как надо: бревна проходят пикет без заминок, пикетчики не зевают, не засиживаются, заторов нет…
Паньшин все ждал, что не сегодня-завтра Баталов уйдет из бригады. Но время шло, а Баталов не уходил, продолжал работать.
Однажды, улучив момент, Маркел Данилович спросил Денисова:
— Баталов-то вроде остается? Договорились, или как?
Денисов кисло улыбнулся:
— Написал, говорит, в партком. Ждет решения.
— Какого решения? — удивляется Паньшин.
— Ну, на другую работу, что ли, — покривил душой Денисов, не захотел признаться, что согласился с доводами Баталова, оставил его на пикете.
— Это правда, что написал?
— Сам говорил… Может, врет, не знаю.
Маркел Данилович задумался, но переспрашивать не стал.
К концу третьего дня, перед тем как стихнуть валу, Денисов решает пройти с бригадой по всему пикету, очистить реку от осевших толстых бревен — их на мелях и у берегов реки скопилось много.
Когда сплавщики добираются до конца пикета, они так выматываются, что валятся на землю и лежат, не в состоянии свернуть цигарки, чтобы затянуться разок-другой. Павел Оренбуркин — злой, недовольный — лежит, поджав губы. Молчит и Семен Баталов. Молчат молодые сплавщики. Лишь Лева Гусев время от времени сопит, отплевывается.
Солнце садится, исчезают тени, в лесу становится сумрачно, холодновато. Сплавщики, отдышавшись, закуривают, негромко переговариваются, поглядывают на часы, вспоминают Степаниду с ее гуляшами, разносолами.
Неожиданно на тропе появляется верховой. Он гонит на рысях, пристально вглядывается в реку, словно ищет кого-то. Увидев сплавщиков, подворачивает к ним, спрыгивает с потного коня.
— Здорово ночевали!
Сплавщики узнают начальника соседнего пикета Белкина, нестройно здороваются. Белкин, невысокий, широкоплечий мужичок, валится на колени, подсаживается к ним.
— Помогите, товарищи, — торопливо говорит он. — Затор встал, никак не справимся.
Оказывается, рядом — полкилометра выше, образовался затор. Вот уже три часа пикетчики бьются, а конца работы не видать.
— То-то я гляжу — не плывет древесина по реке, — замечает Паньшин и скребет в бороде. — Хой-хой, думаю, вода на убыль пошла. Вот где беда-то! А тут затор… Это еще ничего! Это еще поправимо!
— Как ничего, дядя Маркел? Не разберем за ночь — вся река встанет… Помогите, товарищи! Тут рядом, — просит Белкин. — Я и наверх к соседям послал. Навалимся все, быстро разберем.
Сплавщики смотрят на давно не бритое, встревоженное лицо Белкина, собираются с мыслями.
— А сколько дашь? — вдруг резко, недружелюбно спрашивает его Павел Оренбуркин.
— Да, сколько дашь! — кричит Лева Гусев и рисуется, поглядывает свысока на всех.
Белкин встает, глядит недоуменно на Оренбуркина, перебирает в пальцах повод узды.
— Не понимаю вас, Павел Кузьмич, — говорит он, растерявшись. — Разве древесина моя собственная? Она же государственная.
— А вот эта спина, — Оренбуркин тычет пальцем через плечо, — государственная или моя собственная? Если моя — плати деньги. Видишь — к спине брюхо приросло, его кормить надо.
Белкин окончательно теряется:
— Так я же в порядке помощи, не как-нибудь… У вас случится — мы поможем. Река общая. Как говорят: один за всех, все за одного.
Андрей Денисов встает, отряхивает брюки от приставшей хвои.
