— Где ты пропадаешь, полуночник? Поди, не наработался за день-то! Пожалел бы себя. И так одна кожа да кости.
Сплавщики освобождают начальнику пикета место за столом. Они осторожно смотрят на него, словно хотят узнать, что у него на душе.
Особенно тревожится Паньшин, вглядывается в осунувшееся, побледневшее лицо Денисова.
Так они молча заканчивают ужин, идут гурьбой к костру, усаживаются покурить.
Прикуривая от уголька, Денисов боковым зрением видит, как Серега Попов берет под руки Миньку с Гришей, отводит в сторону. Они о чем-то шепчутся, возвращаются к костру.
— Есть разговор к начальнику пикета, — начинает Серега Попов. Он усаживается на чурбак, вынимает папиросу. — Скажи, Андрей Степанович, сколько должны заплатить рабочим за разборку залома?
— И за чей счет, — добавляет Минька.
— Да, и за чей счет, — подчеркивает Серега.
Денисов не успевает раскрыть рот, как Павел Оренбуркин вскакивает, начинает горячиться, махать руками:
— Какие такие разговоры? Дурак ты, Серега! Жердь, телеграфный столб!.. Не слушайте его, он не в курсе, не смыслит… Если хочешь знать, это общее дело, эти заторы, вода такая, мелководная. Тут виноватых нету.
— Нету виноватых, — подтверждает Лева Гусев. Он сидит, как обычно, с собачкой на руках, склонив к ней голову.
— Нет есть, — горячится Серега. — Есть виновные!
— Кто же это такие выдающие? — спрашивает его с усмешкой Оренбуркин. — Которые за всех отвечают, за всю бригаду?.. Эх, ты, Минька-Гринька! Мы тут все одинаковые и все ответственные.
Паньшин недовольно морщит лоб, слушая Оренбуркина.
— Врешь, Пашка! — не сдерживается он. — Разные мы… Души у нас разные! А вот у кого она какая, теперича видать. Как на рентгенте.
— У Павла Кузьмича она вся в саже. Как вот этот чугунок, — отзывается Степанида от стола, где она моет над тазом посуду.
— Правильно, Степанида Ивановна, — говорит Паньшин и негромко смеется. — В точку попала!.. Черная душа у тебя, Пашка!
Павел Оренбуркин с наигранным сожалением смотрит на стряпуху.
— Что с нее взять? Женщина! — говорит он снисходительно, разводит руками, садится на чурбак. — Платок я ей новый еще купил бы, а новую голову не купишь! Пусть живет с энтой.
Парни негромко фыркают, не удерживается от улыбки и сам Оренбуркин.
— Покупатель! — Степанида еще яростнее трет посуду, бросает ее со звоном на стол. — Я бы тебе сказала два слова, да ладно уж… Воздержуся.
— Воздержись, воздержись, — поддразнивает ее Оренбуркин.
Пока Оренбуркин спорит с Серегой, препирается со стряпухой, Семен Баталов сидит, накинув пиджак на плечи, и молчит, словно его не касается, что происходит на котлопункте. Денисов поражается выдержке, невозмутимости Баталова.
— Заявляем тебе, Андрей Степанович, — поднимается Серега, — мы за других отвечать не согласны. Ты сам говорил, кто допустит затор, тот и отвечает, вот теперь и накажи виновников, пусть оплатят убытки.
— Вот они, виновники! — выскакивает вперед Минька и показывает на Баталова, Оренбуркина, Гусева. — Вот! Вот! Вот!
Но тут Семен Баталов встает, подходит к Сереге, спрашивает его в упор:
— В чем дело, Попов? Почему шумишь, надрываешь свой красивый голос?
Серега тушуется, отступает под грозным взглядом Баталова.
— Ты хочешь найти виновника затора? Пожалуйста! Виновник есть… Вот он!
Баталов выкидывает руку в сторону Левы Гусева, словно пригвождает того к позорному столбу. Лева растерянно смотрит на сплавщиков, ерзает на чурбаке.
— Плевал я на это дело! — наконец говорит он и поплотнее усаживается.
Сплавщики в изумлении переглядываются, смотрят на стройного, подтянутого Баталова, на его уверенные жесты.
— Вот он, пожалуйста! Нечего искать, — говорит Баталов. — Я его разбудил, предупредил: Гусев, останься на двадцать пятом километре, мы с Оренбуркиным пойдем дальше, на двадцать шестой… Мы там работаем, надеемся на него, а он, оказывается, спал, манкировал моим указанием. И вот результат: затор!
— Правильно! Надеялись! — подтверждает повеселевший Оренбуркин. — Надеялись на этого… Леву. А он подвел нас. Подвел под монастырь!
— Да, подвел, — констатирует Баталов. — Я давно наблюдаю за ним… за гражданином Гусевым.
К костру на свет выскакивает встревоженная Степанида, в руках у нее мочалка, рукава кофты закатаны до локтей.
— Люди! Что вы делаете? Лева невиноватый, он в будке спал. Сама видела, чаем поила.
Павел Оренбуркин хрипло, удовлетворенно смеется:
— Вот непонятливая баба! Так об этом и говорим: проспал, затор допустил.
— Какой затор? — беспокоится Степанида. — Чего ты цепляешься к человеку? Он хороший, Лева… трудолюбивый. Спал в будке, никто его не будил, сам встал. Я ведь тут была!
— Степанида! — громко, со сталью в голосе прерывает ее Баталов. — Отойди, не вмешивайся. Это не твоего ума дело!
Степанида сникает, мнет в руках мочалку:
— Конечно, я баба. Разве мне поверите? Была бы у меня на голове мужичья шапка, а то бабья тряпка.
Она так же неожиданно исчезает, как и появляется.
