Тишину нарушает громкий хлопок. Это Баталов, кончив курить, выбивает из мундштука окурок сигареты. Очистив мундштук, он прячет его в нагрудный карман, глядит со значением на Оренбуркина. Но тот сидит, распахнув ватник, вытянув руки к огню, и не обращает на него внимания. Баталов недовольно отворачивается от Оренбуркина и пристально смотрит на Денисова, сидящего поодаль, в стороне от костра. Денисов поднимает голову:
— Ты что, Семен?
Но Баталов молчит, не торопится начинать разговора.
— Говори, если что, — разрешает Денисов.
— Хорошо, — соглашается Баталов. — Поговорить нам следует.
— О чем? — спрашивает Денисов.
— Есть о чем. — Баталов оглядывает сплавщиков, прислушивающихся к разговору. — Заторы каждый день, рабочие выбиваются из сил на разборке. Разве тебя это не беспокоит?
— А цена? — спохватившись, хрипло, с присвистом, подает голос Оренбуркин. — Цена какая? Пусть скажет!
— Эксплуатация! — кричит Лева Гусев и обводит всех страшными глазами.
— Конечно, беспокоит, но при чем тут я? — удивляется Денисов. — Все виноваты… Заторы по нашей вине происходят. Не следим как следует за рекой, вот и заторы.
Оренбуркин неожиданно вскакивает, подбегает к Денисову.
— А вода какая? Тебе это неизвестно? По такой воде без заторов не обойдешься… И за рекой следи, и заторы устраняй, и лапы разбирай. Где же тут успеть? Кабы вода, как в прошлом году!
Денисов знает, как было в прошлом году. Кана хорошо играла, за десять дней пропустили всю древесину с верховьев. А нынче зимой снега мало было, весна тянулась долго, когда лед прошел — воды в реке не осталось. Хорошо, что вверху, выше лесных складов, есть небольшая плотинка, — ее перекрыли, копят воду и раз в сутки, по утрам, дают вал. Но вал катится пять-шесть часов, потом вода уходит, река мелеет, древесина оседает в русле. Вот такими скачками уже неделю и передвигается древесина к Никольску. Трудно, конечно, Денисов понимает это, но не получается иначе. Нельзя же оставить сорок тысяч кубометров бревен на берегах реки!
— Мне все это известно, Павел Кузьмич, — говорит Денисов. — Если со вниманием работать, следить за рекой, и при этой воде заторов можно избежать. И разбирать тогда будет нечего… Вот возьми сегодняшний случай…
— Подожди, не в этом дело. — Баталов нервно шарит по пиджаку, ищет карман, достает из него сигарету, сует в мундштук. — Сегодняшний случай — особая статья, тут есть виноватые. А ты скажи: кто виноват, что воды в реке нынче мало? Разве пикетчики… Павел Кузьмич правильно говорит: работы прибавилось, а цена прежняя. Это несправедливо! И рабочие правы, поднимая этот вопрос перед тобой как перед начальником пикета.
Баталов мельком взглядывает на Паньшина, но Паньшин молчит. Он сидит, облокотившись на колени, слушает, но в разговор не ввязывается.
— Обошли нас! — кричит Оренбуркин, вертясь перед сплавщиками, размахивая рукавами ватника. — Обманули по неопытности начальника пикета! У Белкина одиннадцать человек, а у нас восемь. А зарплата одинаковая. Обошли!
— Правильно! — ревет Лева Гусев. — Обошли!
— Чего кричат? — отзывается Минька. — У Белкина пикет семь километров, а у нас пять. Потому у них и людей больше.
— Не в этом дело! — кричит Оренбуркин. — Ты не понимаешь! Не встревай! Молод!
Минька недовольно свистит, подымается и отходит к будке. Вслед за ним уходит и Гриша.
— Вот что, Пашка. — Паньшин манит пальцем Оренбуркина, тот нерешительно подходит к нему. — Зря орешь… Вот они, парни, в пример тебе будут. На ихнем участке ни одного затора… Глядеть надо зорче, и всех тут делов.
— Так вода же! — выходит из себя Оренбуркин. — Вода-а! На такой воде что заработаешь, ежели заторы бесплатно разбирать? Тебе легко говорить, у тебя одна старуха. Она и на груздях прокормится. Наберет корзинку — и на базар. А у меня семья! Мне заработать надо!
Парни приглушенно хохочут. Даже Денисов не может удержаться от улыбки. Все знают, что семья Павла Оренбуркина давно обходится без него. И сам он там редкий гость, все семейные дела вершит жена — умная и строгая Любовь Евдокимовна, кладовщица Терешкинского лесопункта.
— Хитрый ты, Пашка! Знаю я тебя вот с этаких пор. — Паньшин поднимает руку на полметра от земли. — Привык на шермачка. Так и тянет тебя к легкой жизни! Раньше такие вот, как ты, нарочно заторы устраивали, чтобы дурные деньги зашибать… Не то время, Оренбуркин!.. Да садись ты! Не стой чучелом!
Оренбуркин нехотя садится, отворачивается от Паньшина.
И тут разражается бранью Лева Гусев. Он сидит на свернутой валиком телогрейке, поджав под себя ноги, и, не глядя ни на кого, кроет матом всех святых угодничков, всех дерьмовых начальничков, которые не понимают душу человека, портят ему жизнь законами, вечными придирками.
— К черту! Плюю я на это дело! — кричит Лева. — Грабьте! Берите последнюю рубаху!.. Нету правды на свете!
Озабоченная Степанида появляется у костра, подходит к Леве, трогает его за плечо.
— Ой, Лева! Зачем это ты так-то. Не нужен нам этот шум!
Лева неожиданно умолкает, зверовато оглядывается вокруг и опускает на грудь голову. Все молчат, обескураженные его выходкой.
