На второй день Оля прошла мимо него, сторожившего ее у общежития, не взглянув, не поздоровавшись. Это была их первая ссора, и Семавин вспоминает, как долго он добивался примирения после злополучного похода в театр.
Была еще одна ссора, но это случилось позднее, когда они уже не расставались друг с другом. В городе гастролировал московский театр, и Оле хотелось сходить на один из спектаклей, посмотреть игру прославленной актрисы, но Кириллу было не до спектакля — готовился к защите диплома и все откладывал и откладывал посещение театра. Наконец время было выбрано, он купил билеты, пришел за ней, и к его удивлению — нет, не к удивлению, а известие это поразило его, — Оля ушла в театр с его другом, однокурсником Виктором Ландом. Он порвал билеты, не пошел никуда, пролежал весь вечер в общежитии на койке.
На следующий день, встретив Олю, кисло ей улыбнулся улыбкой страдающего человека и после старался избегать ее, не попадаться на глаза, пока она однажды не схватила его за руку, не затащила в пустующую аудиторию и, смеясь, не сказала ему, глядя в его обиженную физиономию: «Дурачок! Отелло! Разве мне кто-нибудь нужен, кроме тебя?»
Семавин прячет улыбку, поглядывает на жену. Та идет молча, не догадываясь, о чем думает Кирилл.
Поздний вечер.
В кабинете начальника цеха горит настольная лампа, освещая сидящих вокруг небольшого стола. Окна распахнуты настежь, но в кабинете душно, жарко. Семавин в одной рубашке, ворот раскрыт, сидит, обложившись чертежами.
— Продолжим, товарищи… Данилко, как со станцией выделения?
— Почему Данилко? — Данилко роется в бумагах, раскиданных по столу. — Вот, — и он показывает бумажку, — Володину это поручено.
— Тебе и мне, — говорит Володин, начальник второго отделения, пожилой, темноусый мужчина. — Сколько я тебе говорил: давай подумаем вместе, но ты не берешься, сторонишься этого дела.
— А что я? Эдисон? Ломоносов? И так приходишь домой — чуть ноги волочишь.
— Пей женьшень. Он мужикам силы прибавляет, — посоветовал Насибуллин, механик цеха.
— Ему нельзя пить женьшень. Жена, говорят, женщина слабая, — вставил Зарипов, начальник третьей смены.
Насибуллин и Зарипов тихонько похихикали, прикрывая рты ладонями, боязливо поглядывая на строгого начальника цеха.
— Что с тобой, Семен Семенович? — спросил Семавин, уступая желанию не обострять отношений с председателем цехкома. — Откуда это у тебя? Вот эта неожиданная усталость?
— Тут дело в другом, — подсказал, посмеиваясь Зарипов. — «Жигули» приобрел, машиной обзавелся.
— «Жигули»? — переспросил Семавин. — «Жигули» купил?
— С зятем… С зятем на двоих, — ответил Данилко, засмущавшись.
«Выходит, и у него теперь времени в обрез, как у Ефремова», — подумал Семавин.
Начальник второй смены Ефремов был на хорошем счету, пока не приобрел машину. Купив «Жигули», он словно переродился, забросил общественные дела, все свободное время отдавал машине, копался в ней, гонял по городу. Но Ефремов — молодой, а откуда это увлечение у Данилко? Ему через год на пенсию.
— Значит, времени не хватает, машину осваиваешь, не до реконструкции цеха, — заключил Семавин.
— Да что вы: «машина, машина». Там зять шоферит, я только пассажир, в выходной день в лес съездить, воздухом подышать…
— Значит, не машиной болеешь, просто не веришь в наше дело? — спросил Семавин, глядя в круглое, ничего не выражающее лицо Данилко. — Не веришь в реконструкцию цеха?
Данилко оживился, глаза забегали по сторонам в каком-то смятении, но скоро он успокоился, невозмутимо глянул на начальника цеха.
— Не верю, — твердо выговорил он. — Зря сидим, лишь себя мучим, а толку от этого… — Он махнул рукой, не договорив. — Тут бы отдохнуть после работы или чем полезным заняться, а мы… Чьим-то прихотям потакаем.
Этого Семавин уже снести не мог: назвать его стремление улучшить работу цеха прихотью мог человек, которому не дорога честь их коллектива. Он встал:
— Я отстраняю Данилко от работы в ОКБ. Довожу до вашего сведения…
— Может, и от должности начальника смены отстранишь? — перебив его, спросил Данилко, не скрывая иронии.
— Зачем вы так, Кирилл Николаевич? — с укором сказал Габитов. — Не надо! Поговорить следует, но по-хорошему.
— Пущай свои принципы покажет, — вставил Данилко, и в голосе его послышалась явная неприязнь к начальнику цеха. — Пущай покажет…
— А я без принципов не могу, — отрезал Семавин. — Мы все должны быть принципиальными, когда дело касается самого для нас дорогого, того, что доверено нам, за что мы отвечаем перед людьми, перед государством. Ясно?.. Можешь идти отдыхать, товарищ Данилко.
Данилко ничего не ответил на это, лишь усмехнулся, скривив губы. Семавин сел, осмотрелся.
— А Ефремова опять нет? — спросил он.
— Он где-нибудь в цехе. Его вахта, — ответил за всех Володин.
— А Ромашкин?
— Вышел на смену.
— Пройди в цех, Иван Петрович, приведи обоих, — попросил он Володина.
— Теперь о станции хлорирования, — вновь начал Семавин. — Схема ее усовершенствования представляется так… Нет, пусть лучше Флюр Ганеевич. — Он все еще не успокоился после стычки с Данилко.
