Ганеев, поправив очки и взяв чертеж из рук Семавина, стал подробно рассказывать. Все склонились над столом, следили за авторучкой, которой Ганеев, как указкой, водил по чертежу.
Приход Ефремова и Ромашкина отвлек их от рассказа Ганеева.
— Рюмашкин прибыл, — весело сообщил Зарипов.
Аппаратчик Ромашкин — высокий, худой и какой-то серый: и лицо, и глаза, и куртка. Войдя, он снял кепку, встал позади Ефремова, укрылся за спиной начальника смены.
— Выйди поближе, на свет, Ромашкин, — попросил Семавин. Он тоже, вслед за Зариповым, чуть не сказал: Рюмашкин. — Сколько дней не выходил на работу?
Ромашкин выдвинулся из-за Ефремова, взглянул исподтишка на начальника цеха.
— Пятнадцать, — невнятно проговорил он.
— Где ж ты пропадал?
Семавин знал, что Ромашкин за дебоширство в пьяном виде отбывал наказание, но хотелось послушать, что он скажет, увидеть на лице его что-нибудь похожее на раскаяние.
— Отбывал… по закону.
Ромашкин переступил с ноги на ногу, вновь коротко взглянул на начальника цеха, похоже, пытался узнать, как тот воспринял его ответ. И во взгляде его не было и тени смущения, только любопытство.
— Сколько у него прогулов по пьянке? — спросил Семавин Ефремова.
— Этот третий.
— Пусть будет последний! Последний раз ты гулял у нас, Ромашкин. Увольняем мы тебя. Понял? Увольняем за прогул, за пьянку… Нам пьяницы в цехе не нужны.
Ромашкин, видимо, не ожидал такого оборота. Он побагровел, поискал глазами защиты у сидящих работников цеха, но все молчали, никто не вступился за него.
— Простите, товарищи… Кирилл Николаевич… В последний раз, больше не повторится. Даю слово, — пообещал Ромашкин. Дрожал голос, дрожали губы, Ромашкин стал жалким, заискивающим, ничем не похожим на того, что пришел сюда десять минут назад.
— Никаких прощений! Хватит нянчиться с тобой… Иди, смену отстоишь, а завтра…
И Семавин махнул рукой, выпроваживая Ромашкина. Не успела закрыться за ним дверь, как взорвался Данилко:
— Неправильно поступаете! И без согласования с цеховым комитетом.
— Как же так, товарищ Данилко? Ты же сидел тут, когда я увольнял Ромашкина, и ни слова против не сказал. Я полагал, ты не возражаешь. Как говорится, молчание — знак согласия.
— Я не шучу, я требую соблюдать установленный законом порядок.
Данилко вытянул из кармана платок, вытер им вспотевшее лицо.
— Ну хорошо, — согласился Семавин. — Давайте перейдем на установленный законом порядок, устроим с тобой заседание… Ты за или против увольнения пьяницы и прогульщика Ромашкина с производства?
Данилко на миг замешкался с ответом, убрал платок в карман, стал поправлять воротник рубашки, вытягивая шею. Семавин ждал.
— Да, против, — ответил он наконец.
— Почему?
— Разобраться надо. Нельзя так, с бухты-барахты… Куда он пойдет с такой характеристикой? Не скоро найдет работу. А у него семья, дети. Кто их будет содержать?
— Это ты напрасно, Семен Семенович. На работу его возьмут, везде нужда в людях. Вот только надолго ли? — сказал Габитов.
— И повозиться с человеком не грех, повоспитывать, — не унимался Данилко. — И только тогда, если не исправится… Только тогда! — и он многозначительно поднял палец.
Семавину надоело слушать рассуждения Данилко о воспитании пьяницы Ромашкина. Он сжал руки в кулаки, оперся ими о стол.
— Так и запишем: председатель цехового комитета защищает пьяницу и прогульщика. Под каким предлогом? У того, видите ли, семья… У нас у всех семьи, и все мы ответственны за них, каждый за свою. Почему я должен нести эту ношу и за семью пьяницы, сняв с него всякую ответственность? Скажи? Он будет пить, а я его семью кормить? Нет, это должно касаться только их самих, пусть и семья ополчится на пьяницу, а не ублажает его опохмелками… На практике что получается? Такое либеральное отношение, какое ты проповедуешь, и породило пьяниц да лодырей.
— У нас не капиталистическое государство, чтобы чуть что — и за ворота, — не соглашался Данилко.
— Вот-вот, так и знал, что ты это скажешь, — рассмеялся Семавин. — Капиталисты таких рабочих не стали бы держать, выгнали, а у нас, выходит, можно валять «ваньку», работать вполсилы, кое-как, прогуливать, приходить на работу выпивши, и только потому, что мы не капиталисты? Словно у капиталиста производство, а у нас — шарашкина контора. Нет, Данилко, пьяницу не уговоришь, лодыря не воспитаешь такими средствами, кои у тебя в запасе, к ним следует другие меры применять: изгонять с производства! И чтобы профсоюз не плакал на груди у таких людей.
— А куда их? Помирать с голоду? — не унимался Данилко.
— Если не поумнеют — принудительный труд, по конституции: кто не работает, тот не ест… И воздух будет чище, и преступлений меньше.
— Если всех будем увольнять, без рабочих останемся.
— Ну, таких не так уж много, думаю, справимся и без них. А если где и не хватит, пусть прибавится хлопот у руководителей: вот поработают мозгой над технологией, и — где было два, там будет справляться один.
