Как бы там ни было, оснований, чтобы изменить свое нынешнее к нему отношение, она не находила — да и не искала их. Тому, что он с ней сотворил, не было оправданий, как и не было прощения. Что бы кто ни вкладывал в твою голову, думала она, голова остается твоей, и ты сам решаешь, как тебе поступить в том или ином случае. Это сложно бывает, принять решение и следовать ему, да, но такова жизнь. Мы все и всегда находимся под чьим-то влиянием, в большей или меньшей степени, мы живем с этим постоянно, с самого детства, и должны уметь отличать правильное от неправильного. Да, должны. А если у нас это не получается, мы отвечаем за свои поступки сами. Лично. И Нетрой тоже ответит. Она покарает его, чего бы ей это ни стоило, хотя бы для того, чтобы Судьбе никогда больше не взбрело в голову снова проделать с ней такое.
К вечеру у нее неожиданно разболелась голова, да так сильно, что она не могла ни думать толком, ни, позже, пошевелиться. Форменный приступ мигрени, со всеми ее световыми эффектами и погремушками — со всполохами в глазах, тошнотой, пульсацией и онемением правой височной области. Свет в комнате она не включала, а когда сделала это, чтобы отыскать в аптечке таблетки от головной боли, выяснилось, что даже такой, не слишком яркий, он для нее мучителен. Поле зрения сузилось до размеров небольшого круга, и сдвинуть глаза в сторону от центра было смерти подобно.
Она наглоталась анальгина, единственного подходящего снадобья, оказавшегося в ее распоряжении, и, погасив свет, вновь улеглась в постель. Таблетки выстрелили мимо, если вообще стреляли, а не выхолостились от долгой бесполезной жизни. Короче говоря, не помогли ей таблетки ничуть. Едва она коснулась подушки, как и началась настоящая долгая мука. Кончилось тем, что в голову ей воткнули топор — совершенно отчетливо она это ощутила — и раскололи ее, словно скорлупу, надвое. Она еще подумала, уж не Генри ли старается, мастер художественной рубки дров и голов? Такое было видение. Не поняла, конечно, она, что реальность ее поскользнулась. И тут в открытый ее мозг без каких-либо преград и сдерживания хлынуло знакомое голубое свечение. Она попробовала открыть глаза, и снова их закрыла — результат был тот же. Тогда она поняла, что Пыря, должно быть, решил идти ва-банк.
Ах, как это жестоко!
Голубой сделался синим, таким густым, каким бывает, только пропущенный через кобальтовое стекло, и принялся выжигать ее изнутри, точно взбесившийся рефлектор Минина. В руках палача что угодно становится инструментом пытки.
И, при всем при том, ее продолжало тошнить. То есть, тошнота усилилась многократно. Не в силах терпеть, и, не имея другой возможности, она выходила в коридор, по стеночке добиралась до отхожего места, и там ее рвало долго и тоскливо, а когда уже не было ничего, что бы еще извергнуть из себя, она сотрясалась в жутких конвульсиях. Тогда ей казалось, что еще немного, и она разорвется пополам. А после, выжатая и высохшая, как чайная пирамидка после пятой заварки, живая лишь в отдаленных своих воспоминаниях и ими поддерживаемая, возвращалась обратно. И ни разу ей даже в голову не пришло, что в этот момент ее запросто мог взять кто угодно, и сделать с ней все, что бы ему взбрело в голову. Она была совершенно беззащитной, но не думала о том. Нет, она словно оказалась в другом измерении бытия, где счеты с жизнью сводятся напрямую. А, может, альфа приберегал ее для другого, еще более ужасного испытания, — она этого не знала.
В какой-то момент она увидела, что синий стал вытесняться и частично замещаться красным. Цвета не смешивались, просто синий получил алую оторочку. И тогда она почувствовала, что из всех отверстий ее тела, — из ушей, рта, носа, из под прикрытых веками глаз, даже из-под ногтей — полезла какая-то горячая густая субстанция. Во мраке ее пребывания ей не было видно, что это такое, но она сразу узнала, по вкусу почувствовала: кровь. Вот и все, подумала, свершилось, змей жизни добрался до собственного хвоста, и теперь сам себя пожирает. Уороборос, мать его! Кстати, кто его мать? Уороборос, щетиной оброс…
Жаль, подумалось ей, что я не добралась до вас прежде. Прежде, чем… Но ни о чем не жалею. По крайней мере, этот кошмар закончился. Что, все же конец?
Оказалось, нет, не конец.
Проснувшись поутру, и довольно рано, она почувствовала себя значительно лучше, чем накануне ночью. Да просто хорошо себя почувствовала. Голова была легкая и светлая, сердце работало неслышно, грудь вздымалась едва-едва, точно лодочка у причала от морского движения. Прислушавшись к себе, она поняла, что даже — там — у нее почти все совсем зажило. Ну, не странно ли, подумала она. А когда увидела, что постель перепачкана кровью, утвердилась в этом мнении: именно, странно.
