В конце концов, обдумав ситуацию, она решила в перепалки с молодцем не вступать и молча пресекать все его поползновения за ней подглядывать. Пока молча. Если Генри не поймет намеков, она вполне способна сказать ему напрямую. Объяснить в доходчивой форме, что воздержание и целомудрие залог душевного здоровья. В крайнем случае, можно и глаза выцарапать. Чего ни сделаешь ради просветления темных и заблудших.
Прояснив для себя самой проблему состояния и поддержания на должном уровне ее девичьей гордости, Лимбо отправилась в буфетную и как следует подкрепилась. Завтрак ждал ее на столе, накрытый чистой салфеткой — снова Генри позаботился. Белый хлеб был необычайно свежим, с золотистой хрустящей корочкой. Лишь ощутив его аромат, впившись в него зубками, она осознала головокружительную пропасть своего голода. После всех утрат и лишений организм настойчиво требовал пополнения ресурса. К счастью, ни Генри, ни Нетроя не было ни видно, ни слышно, и никто не помешал ей дать истощению бой. Естественно, она взяла над ним верх! Не сразу, конечно, она осознала, что ей уже довольно, поэтому немного переусердствовала. Задавила врага, что называется, с хорошим запасом на будущее. Потом, отяжелевшая, довольная, испытывая сытое благодушия, она налила себе кофе во вчерашнюю чашку, и с ней в руке отправилась в аппаратную.
Едва она расположилась за компьютером и закурила Капитана Блэка, в комнате появился Нетрой.
— Привет! — сказал он, как ни в чем не бывало, и, пройдя мимо Лимбо, занял облюбованное место у окна. Развалился на жалобно простонавшем под его тушей стуле, взгромоздив ноги на стоявшие впереди ящики. Пожевал губами, смешно дергая бородой, потом неожиданно и громко рыгнул.
— Оп! Прошу прощения!
Лимбо, подняв брови, изобразила на лице гримасу омерзения, которая тут же утонула в озере стылого равнодушия. Руку, тем не менее, как бы невзначай сунула в карман, погладила пальцами притаившуюся там наваху. Мол, будь начеку! Потом потянулась за чашкой и отхлебнула кофе.
— Она плохо готовила, — сказал Нетрой, словно бы ни к кому не обращаясь.
— Кто? — выразила недоумение Лимбо.
— Моя жена.
— И что с того? Мне какое до этого дело?
— Ну, ты же копалась, изучала. Этого нет ни в одной биографии.
Лимбо пожала плечами.
— Да мало ли кто плохо готовит? У всех свои недостатки.
— Нет, отдам должное, иногда ей кое-что удавалось, какие-то простые блюда, — продолжил Нетрой, восприняв слова Лимбо как проявление интереса. — Но, по большому счету, готовить она все-таки не умела, и потому занималась стряпней всегда с огромной неохотой. Даже придумала себе оправдание, мол, это не мое. Я не кухарка, я выше этого! Чушь собачья! Нет, ну объясните мне, что может быть лучше хорошего обеда? Да уж по моей комплекции можно понять, что в моей жизни занимает, если не первое, так одно из первых мест. Но я терпелив, я долго терпел это измывательство. С унылым видом благодарил — спасибо, дорогая, было очень вкусно.
Но ей, видимо, самой стало интересно, сколько еще я протяну? И вообще, это мое терпение, насколько его хватит? У него предел есть? И к отвратительной, бесцветной готовке она добавила нерегулярность. То есть, она стала подавать на стол то в два, то в четыре часа. А бывало, что и в шесть вечера я спрашивал ее, мол, где обед? Да что-то мне сегодня не хочется, отвечала она радостно. Ей не хочется! А мне-то как раз наоборот! Оставалось только махнуть рукой и идти в ресторанчик неподалеку.
— И что? Проблема была решена, все нормально?
— Нет, не решена. Потому что я люблю домашнюю пищу. Я к ней привык! Один-другой раз сходить в ресторан пообедать, это нормально, постоянно это делать — нет, я на такое не подписывался.
— Готовил бы себе сам.
— Именно! Я так и решил: не хочешь, не надо! Беда в том, что и сам я тоже готовить не умел. Ничего, пришлось учиться, в какой-то момент что-то даже стало получаться. Вот так и зажили: я себе готовлю, она себе. Ей, как ты понимаешь, моя стряпня тоже была не по нраву. Естественно, такое положение дел, когда муж и жена едят раздельно, мягко говоря, их отношения не укрепляет. Но ей и этого было мало!
— Не может быть!
— Представь! Всякий раз, когда я, приготовив что-нибудь, садился есть, она заходила на кухню — как бы по своим делам — и начинала усиленно тянуть носом воздух. «Чем это у тебя тут воняет? — спрашивала она. — Открой окно!» Аппетита, конечно, как ни бывало. Я называл это — утренний плевок в тарелку. А бывал ведь еще обеденный плевок, и вечерний.
— Так, может, она хотела этим что-то сказать?
— Что?
— Откуда мне знать? У вас дети были? Есть?
— Нет, насколько я знаю.
— Вот. А как долго вместе прожили?
— Пятнадцать лет.
— Хм. Не знаю, как спросить поделикатней… Может, вы не так это делали? Может, у нее тоже была слишком пухлая попка?
— Как раз задница у нее была плотная и жилистая, как сало у хряка. Нет, в молодости была что надо, как у тебя. Но долбил, в смысле, любил я ее как положено, со всей, как говорится, пролетарской ненавистью, то есть, с полнейшей самоотдачей, но… Но… Да она сама поначалу детей не хотела. А после не смогла.
