Сердечко у Лимбо екнуло и затрепетало. Сколь ни готовила она себя именно к такому развитию событий, но тут поняла, что не очень-то и готова оказалась. Уверенности в себе она, однако, не обнаружила. Мазафак, подумала она, мазафак! Нож она все же выхватила заученным движением и, молниеносно раскрыв, выставила перед собой. Однако почувствовала, что в руке, сжимающей рукоятку, силы не было, точно не рука это, а сарделька свинно-говяжья.
— Уйди, — сказала она сразу высохшими губами. — Лучше уйди.
Нетрой возвышался перед ней, как Голиаф, чтобы с ним справиться, ей скорей нужна была праща, а лучше — пистолет. Но в распоряжении имелся только нож, хоть и длинный, и она, оберегая себя, стала рассекать им перед собой воздух.
— Ой, ой, ой! — пропищал Феликс в какой-то дурной манере, кривляясь. — Боюсь, боюсь. Трепещу! И стал надвигаться, гора-горой.
Лимбо была близка к отчаянию. Она понимала, что этой силе ей противопоставить нечего. Что же это такое, думала она, ведь был же, был нормальный человек. А теперь снова в монстра превратился. Вон, глаза как пылают!
Нетрой протянул к ней руку, и она, защищаясь, чиркнула по ней ножом. Достала. Писатель, не переставая улыбаться, медленно облизал порезанный палец, язык его окрасился кровью, в глазах повисла алая кисея. Что-то такое она у него уже видела. Господи, подумала она, ну сделай же что-нибудь!
Вдруг неведомая сила убрала ее в сторону. Закрывая Лимбо собой, вперед выступил Генрих. В руке он привычно держал топор.
— Тебе чего, сморчок? — удивился Феликс. Соперника он явно всерьез не воспринял. — Ну-ка, пшел! И, бросив вперед корпус, нанес удар правой — как тогда Болеку.
Нетрой не учел одного, что Генри за последние месяцы переколол столько дров, что был гораздо крепче, чем, быть может, казался. В общем, ошибся писатель, недооценил противника, и потому проиграл уже на стадии принятия решения.
Выставив локоть, Генри легко парировал выпад Нетроя и, не мешкая, произвел контратаку — коротким резким движением ударил его обухом топора по лбу. Справное каленое железо пропело звонкую песню. По сути, это был единственный шанс остановить такого большого человека, и Малецкий младший им воспользовался. Ноги Нетроя подогнулись, и он рухнул на пол, опрокинулся, опираясь на негнущиеся руки, точно срубленный дуб на сучья. Глаза его закатились, будто он решил вдруг рассмотреть, что там такое странное в его голове происходит, при этом на лбу его прямо в реальном режиме времени наливалась синевой огромная шишка.
Лимбо не стала ждать, чем все это безобразие закончится, проскользнула в свою комнатку и заперлась изнутри. И лишь оказавшись в безопасности, пусть и относительной, она дала волю чувствам. Весь ее страх, весь ужас и предчувствие неминуемой беды, все это вырвалось наружу небывалым у нее прежде нервным припадком. Ее стала бить дрожь, фактически, у нее случились конвульсии, и она ничего не могла с ними поделать, ни унять, ни прекратить. Она бросилась в постель, укрылась с головой одеялом, но оно было слишком тонким, чтобы помочь ей быстро согреться и успокоиться. Ее захлестнуло, она совсем утонула в этом странном, не имевшем направления, движении, в котором жизни не было ни крупицы, и долго-долго старалась справиться с ним, и совладать с собой, прежде чем амплитуда биений пошла на спад, и ей, в конце концов, удалось обездвижить. Но и наступивший покой тоже был неестественным, сродни оцепенению, да, собственно, им и был. Словом, прошло немало времени, прежде чем она смогла воспринимать и осознавать окружающее сообразно реальности.
В Блоке А царила тишина гробовая — ни звука, ни скрипа, ни писка. Она пыталась, угадать, что там происходит сейчас с Нетроем, что делает Генри, но ничего правдоподобного в голову ей не шло. Да черт с ними, думала она. Ей-то что? Попробовала определить, который теперь час, но и это оказалось для нее непосильной задачей. Нет, вообще-то, в нормальных условиях, интуиция ее в этом плане — как, собственно, и в других — никогда не подводила, она всегда могла с достаточной точностью воспроизвести, что рассказывают часы на ратуше, но вот сегодня — просто какой-то провал. Затеряна в снегах безвременья. Или в зыбких песках. И если бы не продолжавший гореть в комнате свет, она подумала, ей не удалось бы определить даже, где тут верх, где низ. Да и чем таким различаются противоположные векторы, которые выходят из одной точки и в нее же возвращаются? В отсутствие времени все замыкается на самое себя.
Но она ведь пока еще в мире, где время существует? Хотя, похоже, все ближе подходит к провалу, уже, можно сказать, на самом его краю. Но, коль еще не сорвалась, пока еще здесь, значит, время она еще может засечь, как бы тихо, как бы незаметно не пыталось оно прокрасться мимо. Да, время тот еще тайный вредитель, приходит неслышно, уходит незамеченным, а последствия оставляет разрушительные — и невосполнимые. Интересно, когда-нибудь кто-нибудь сможет с ним справиться! Унять, укротить? Подчинить? Хотя бы засечь? Вот я, смогла бы? Попробовать, что ли?
