Обманный бросок полностью

Я выхватываю у нее телефон, мои пальцы бегают по экрану с бешеной скоростью, и кипящий гнев выплескивается наружу.

– Не надо. – Кеннеди кладет свою руку поверх моей, чтобы остановить. – Он того не стоит.

– К черту, Кен! Он тебя достает.

– Мне все равно.

Ее лицо совершенно бесстрастно, как будто ей на самом деле все равно. Как будто он на нее действительно не влияет.

Мне это очень нравится.

– Ладно, – сдаюсь я, возвращая ей телефон. – Но если он продолжит в том же духе, дай мне знать, и я разберусь, хорошо?

– Хорошо. – Кенни кладет телефон на пол экраном вниз.

Моя рука все еще на ее бедре, и я нежно провожу по ее ноге, рассеянно скользя ладонью по джинсовой ткани, а затем мы оба переключаем внимание на игру, которая идет по телевизору.

Мои товарищи по команде галдят, в доме адски шумно, но мы с Кеннеди храним молчание. Я нежно поглаживаю внутреннюю сторону ее бедра, а ее голова почти покоится у меня на плече.

Мы проводим в таком положении весь иннинг, прежде чем Кеннеди тихонько спрашивает:

– Ты считаешь, я холодная? – так, чтобы слышал только я.

«Черт побери, я готов его убить».

Я провожу тыльной стороной ладони по ее лбу.

– Ко мне ты относишься очень тепло.

– Исайя, я серьезно! Мне кажется, со мной что-то не так.

Я поворачиваюсь к ней лицом.

– С тобой абсолютно все в порядке. И пошел он на хрен! Мне жаль, что он заставил тебя так думать. Никто никогда не относился к тебе тепло, включая этого парня. Так откуда тебе знать, что бывает иначе?

– Значит, ты действительно считаешь, что я бесчувственная?

Я медленно выдыхаю.

– Может быть… Но я не думаю, что это неправильно, или плохо, или нужно исправлять. Это особенность твоей личности. Ты немного замкнутая. Немного робкая в общении с людьми. – Я беру Кеннеди за руку, и она ни секунды не сопротивляется. – Но еще у меня такое чувство, будто я выиграл в лотерею, ведь ты больше не ведешь себя робко со мной. Мне нравится, что с тобой нелегко, потому что, сказав какую-нибудь глупость, я вижу, как ты улыбаешься, и знаю: это – только для меня. И эта улыбка меня согревает.

Ее брови нахмурены, губы слегка приоткрыты. Кенни смотрит на меня так, словно не верит, что мне нравится ее неприступность. Нравится, что она не облегчает мне задачу. Не знаю, почему она этого не видит. Прошли годы, и Кеннеди не сделала и не сказала ничего такого, что помешало бы мне возвращаться снова и снова.

– Кроме того, – продолжаю я, поигрывая кольцом на ее пальце, – я обожаю зиму.

Она издает грубоватый, непривычный смешок, и улыбка, которую я так люблю возвращается.

– Иногда ты просто невыносим, – говорит Кеннеди, прежде чем опустить голову мне на плечо.

Это трудно отрицать. Я становлюсь абсолютным дураком, когда дело касается этой девушки.

– Я почти готова!

Прислонясь спиной к раковине, скрещиваю руки на груди.

– Не торопись, Кенни. Без нас не начнут.

Я вообще не хочу, чтобы это начиналось.

Под дверью кабинки в туалете я вижу, как Кеннеди прыгает на одной ноге, торопливо пытаясь надеть вторую туфлю на высоком каблуке.

Доктор Фредрик изо всех сил старался заставить ее сегодня вечером работать в тренажерном зале, приводя в порядок медицинские принадлежности, пока он и другие сотрудники будут присутствовать на церемонии чествования моего брата. Риз узнала и быстро положила этому конец, но Кеннеди все равно пришлось работать до последней минуты, и я принес ее платье, туфли и украшения в туалет, чтобы она могла быстро переодеться.

– Кем Фредрик себя возомнил? – раздраженно спрашивает она. – Он ведь думает, что это церемония награждения моего деверя. Если кому-то из медицинского персонала сегодня и следовало задержаться на работе, то точно не мне.

– Кай и есть твой деверь.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Черт возьми, не могу дождаться, когда перестану с ним работать! Он был чрезмерно рад, что в понедельник я взяла отгул ради собеседования, но отказался отпустить меня вовремя сегодня, после того как я проработала весь день. Вот гад!

Я хочу что-то сказать, согласиться с ней, заверить, что все наладится, как только она окажется в Сан-Франциско, но в глубине души у меня нет сил притворяться, как будто тогда жизнь станет лучше.

Я надеюсь и молюсь, чтобы для Кеннеди это было так. Возможно, тогда, зная, что она счастлива, я смогу пережить тоску по ней, которую точно буду испытывать.

Сегодняшний вечер обещает быть отстойным, и еще хуже осознавать, что Кенни вскоре уедет.

– Можешь застегнуть мне молнию?

Когда Кеннеди открывает дверь кабинки, ее тон кажется слишком небрежным, будто она не знает, что полностью лишит меня дара речи, как только я ее увижу.