– Как обычно. Поговорят, накормят ужином. Он вдруг почувствует дикую усталость, будет зевать и потягиваться, несмотря на все свое воспитание. Ему ласково предложат переночевать. Он согласится, потому что будет засыпать на ходу. Ночью сделают маленький незаметный укол… Он даже не проснется.
– Ты что?! – закричала Зина.
– Успокойся! – Папа хлопнул ладонью по столу. – Рано утром он встанет в бодром, но бессмысленном настроении. Будет глупо и ласково улыбаться всем вокруг. Его посадят в машину, отвезут в Шереметьево, проведут, такого веселого и милого, через погранконтроль, и домой. В добрую старую Англию. Ну а там уже допросят как следует.
– И что потом?
– Почем я знаю? Скажу по секрету, у них юстиция мягче нашей… Ничего страшного. Надеюсь.
– А нельзя его вытащить?
– С ума сошла… Нет, нельзя. Все. Что упало, то пропало. Прости меня, но… Надо уметь забывать. Выбрасывать из головы.
Тогда самолеты в Англию летали не то что сейчас. Единственный рейс из Шереметьево в Лондон был в три часа дня.
Папа поехал на работу на метро, как обычно. Это хорошо.
Начиная с десяти утра Зина медленно каталась на папиной старой «Волге» по Софийской набережной. В половине двенадцатого из ворот посольства выехал «Ровер». Зина пристроилась сзади и проводила его по всей улице Горького и по Ленинградскому до Войковской. Да, они точно ехали в Шереметьево.
Зина чуть-чуть прибавила оборотов. Хотелось увидеть, кого они везут. Заднее стекло было закрыто занавесочкой. Надо было дождаться, чтобы посольский «Ровер» встал в левый ряд, и подтянуться к нему справа. Ага, вот так. Точно! Он там. На заднем сиденье, между двумя мужиками. Видна его рыжая косматая голова. Она еще пару раз отпустила «Ровер» вперед, потом снова подъехала почти вплотную. Убедилась.
Сначала она не знала, что делать дальше.
Но тут в «Ровере», очевидно, почуяли погоню и дали газу.
Зина отпустила «Ровер» на две сотни метров вперед, но не дальше. Надо было выехать на Ленинградку, на простор, туда, где машин мало. Не наше время, слава богу.
Они попытались оторваться. Фигушки с маслом! С виду машина Зины была простая, к тому времени уже совсем устаревшая «Волга-21», серая, забрызганная мартовской грязью, – это хорошо, что забрызганная, – Зина нарочно подставилась под фонтан серой жижи из-под колес какого-то МАЗа, чтоб он ей как следует залепил передние номера. На всякий случай. Но это была не простая «Волга», это была «догонялка» с мотором от «Чайки», восемь цилиндров, двести лошадей, сто семьдесят по трассе без напряга. А с напрягом – вообще!
Ей даже смешно стало, как они от нее удирали. Она нарочно то отпускала их от себя метров на пятьсот, а то быстро сокращала разрыв, а потом начинала медленно подползать. Вдруг «Ровер» резко сбросил скорость, но она уследила и не вылетела вперед, а снова стала отставать на два корпуса. Он ехал медленней – и она замедлялась тоже. Но вдруг он рванул изо всех сил – через три километра уже был поворот к аэропорту. Вот тут терпение у Зины лопнуло, движок взревел, она за десять секунд обогнала «Ровер» метров на двести и крутанула руль налево, одновременно ударив по тормозам – разворот юзом четырех колес.
Она увидела перекошенное лицо водителя «Ровера», который бросил свою машину в кювет. И тут же почувствовала удар – ехавший сзади грузовик не успел затормозить.
– Зачем? Зачем? – в сотый раз спрашивал папа, сидя рядом с ней в больничной палате.
Она, кстати, легко отделалась: перелом ключицы и легкое сотрясение мозга.
– Я уже все сказала следователю, – сказала она. – Мокрая дорога. Занесло, не справилась с управлением. Почему на Ленинградском шоссе? Так. Захотелось прокатиться. А что, нельзя? Права есть, доверенность при мне. Поцелуй меня, папочка.
Тот пригнулся, коснулся губами ее щеки.
– Главное, я его не отдала, – почти неслышно сказала Зина. – Он ведь наш. Нельзя отдавать наших.
– Горжусь тобой, – прошептал в ответ папа. – Ты смелая.
– Спасибо. Как он сейчас?
– Умер сегодня утром, – без лишних вздохов сказал папа. – В машине ударился обо что-то головой. Оперировали, но увы, без толку…
Зина захотела было вспомнить Лондон, кисейную весну, Грин-парк, лужайку, рыжего мальчишку, конфету в синем фантике – но не получилось. Перед глазами был потолок с белым круглым матовым фонарем, который так скучно зажигается вечером, и всё, и больше ничего. Надо уметь забывать, как велел папа.
Она прожила долгую, интересную жизнь, объездила полмира, но ни разу не была в Лондоне – если не считать тех детских лет. И у нее так и не было мальчика. Никого не было вообще.
Борис Петрович спускался по лестнице быстро, почти вприпрыжку – настроение было хорошее, бодрое – и вдруг прямо налетел на женщину, которая жила в соседней квартире, стенка в стенку. В трехкомнатной. А у него была однокомнатная. Соседка стояла, вцепившись руками в перила, и, кажется, плакала.
