– Даже и не знаю, – хмыкнул Поморцев, – недоглядел. Зато вволю поизмывался над теми, кто действительно проливал свою кровь на фронте. Все допытывался, не дезертировал ли, не приписал ли себе лишних наград. А уж тех, кто побывал в плену или был угнан немцами во время оккупации в Германию, и вовсе готов был со свету сжить. Десятками подводил людей под расстрельные статьи. И в такую силу вошел, что даже и формально уже никаких судов не устраивал. Просто подмахивал на документах резолюцию: «расстрелять». Иногда даже не взглянув на человека. Причем сам любил приговор приводить в исполнение. Прямо на заднем дворе одного из чекистских застенков. Тут только они зачастую с обвиняемым и встречались. Да стрелял, говорят, тоже в живот, ждал, смотрел и только потом уж добивал в голову. Спросите, как это стало известно? Да из показаний его же сослуживцев. Уже в хрущевскую оттепель стали эти, если можно так выразиться, перегибы расследовать. Тут-то все и выяснилось. Но только самого палача уже и след простыл. В начале пятидесятых вроде бы перевели его в другую область. Куда-то на Урал. Да только там он не появился. Словно растворился где-то по пути…
– М-да, – протянул Андрей, которого от всего услышанного стал пробирать озноб.
– В общем, – хихикнул краевед, – все нанизывается на тот самый отрубленный палец. К материализму и всяким логическим выкладкам, сколько ни старайся, это никак не привяжешь. Собственно говоря, я и сам никогда эти случаи не складывал вместе. Дело в том, что изувеченный палец – всего лишь деталь. И отнюдь не главная, замечу я вам, молодой человек, на фоне тех зверств, что чинили его обладатели. Но если выпятить ее вперед, как я сейчас сделал для вас, то получается весьма странная картина. Абсолютно, если можно так выразиться, метафизическая, но совпадающая с тем, что вы говорили мне по телефону.
– Но почему же его не узнавали, если это был один и тот же человек? Ведь, если посчитать, между его появлениями проходило не так уж много времени, – непонимающе развел руками Андрей.
Рассказ Поморцева произвел на него огромное впечатление. Но он нарочно искал в нем прорехи, испытывая его на прочность. Чтобы уже окончательно удостовериться в реальности всего происходившего.
– А я не подряжался на роль толкователя, молодой человек, – отбрил его Поморцев своим скрипучим голосом. – Вы просили у меня любую информацию о вашем увечном предке, и я вам ее предоставил, как знал сам. Я, замечу, сразу предупредил, что не хотел бы делать никаких выводов.
– Николай Сергеевич, – занервничал Андрей, в планы которого ни в коем случае не входило злить краеведа, – я вовсе не предъявляю вам претензии. Я просто советуюсь с вами. Так сказать, мыслю вслух. Мне, – он устало вздохнул, – не к кому больше обратиться.
– Ну, если вы желаете услышать мое мнение, – явно смягчившись, проскрипел Поморцев, – то я лично не вижу особых затруднений в сохранении инкогнито. Во-первых, палачи, мною упомянутые, ходили тут все время кругами, да, если сравнить по архивным данным, пути их почти не пересекались по конкретным селам. Ну разве что на том самом достопамятном пикнике во время оккупации, когда Ганс приехал в бывший колхоз Беспалого. Во-вторых, в газетах, я думаю, фотографий этих людей не было. До войны – какие там фото в газетах. В войну полицая, если кто и снимал, так только сами немцы. А энкавэдэшника Овича никто не фотографировал в силу его должности. О зверствах этих трех личностей – или одной, если мы предположим, что все это был ваш Пров, – люди помнили. Память вообще крепкая штука. А вот в лицо-то палачей мало кто мог узнать. Добавим к этому тот факт, что вся троица ходила в разной форме: комиссарской, немецкой, а потом уж – с голубым околышем. Вы никогда не замечали, как меняет людей форма? Подойдем с другой стороны. Даже сейчас, к примеру, объявится в вашем городе убийца. Поймают его. Осудят. Фотографии из зала суда обойдут все газеты. Вы думаете, что много людей узнает его через десяток лет, встретив на улице?
– Но то город, а то деревня, – попытался возразить Андрей, которого убедительная аргументация собеседника только радовала.
– Тот, кто знал человека лично, наверное, не обманулся бы, – хмыкнул Поморцев. – Да только, повторюсь, в одни и те же места он, если это был Пров, практически не заглядывал. В конце концов, может быть, кто-то где-то и узнавал его. Но разве не понятно, куда те люди потом девались? Он ведь, замечу, все время был при власти…
Андрей понимающе закивал.
– Теперь же, – продолжил краевед, – если мы, хотя бы в плане теоретического предположения, ибо рассудку это неподвластно, допустим, что ваш предок каким-то способом избегнул смерти, мы должны задать себе явно вытекающий из этого предположения вопрос: где же он теперь?
Андрей ближе наклонился к старику, словно боялся, что кто-нибудь может подслушать их, затаившись в темных углах слабо освещенной комнаты.
– Николай Сергеевич, – испуганно, почти шепотом произнес он, – я знаю, кто этот человек сейчас.
– И кто же? – слегка вздрогнув, скрипнул краевед.
