– Совершенно верно, – тут же подхватил Поморцев, как будто только и ждал того, что Андрей усомнится в ценности его информации, – то, что я вам сейчас рассказал, если, конечно, отбросить в сторону феноменальную стойкость могилы, чему, в конце концов, может найтись какое-нибудь вполне логическое объяснение, косвенно доказывает только то, что в могиле, скорее всего, покоится прах не Прова Киржакова, а безвинно убиенного Акима Поморцева. И большой пользы для вас подобные сведения не имеют. Не похоронен Пров в Погорельцеве, так, может, похоронен в Митрошине. Или вообще окончил дни свои без дома и семьи в какой-нибудь сточной канаве. А у вас, насколько я могу судить по тому, что вы, молодой человек, наговорили мне ранее по телефону, возникло, мягко скажем, не вполне логически объяснимое подозрение относительно того, что Пров Киржаков вообще не умер.
– Не вполне логически объяснимое? – вознегодовал Андрей. – Николай Сергеевич, когда я вам все расскажу…
– Чуть позже, если это возможно, – решительно прервал его Поморцев своим скрипучим голосом. – Старики, знаете ли, народ бестолковый. Прервусь сейчас – могу и не вспомнить всего, о чем хотел вам поведать.
Андрей покорно кивнул и стал слушать.
– Так вот, – продолжил краевед, – в любом случае вы не можете отрицать, что ваша мысль о, так сказать, нетипичном долголетии вашего прапрапрапрадеда не может не вызывать сомнений в… – он замялся, подыскивая, очевидно, более мягкую формулировку, чем просто констатация сумасшествия, – в том, что вы адекватно оцениваете действительность. Все мы с детства привыкли к незыблемым истинам физического мира. И по-прежнему живем под впечатлением сформулированных учеными мужами законов природы, которые не оставляют возможности для всякого рода фантазий. Впрочем, я отвлекся. Итак, в ситуации, когда я стал сомневаться в вашем психическом здоровье, я ни за что не стал бы вам перезванивать только для того, чтобы сообщить то, что я только что вам сообщил. Ибо, повторяю, это не дает ровным счетом ничего для лучшего понимания происходящего. И не является даже косвенным подтверждением вашей теории. Но после вашего звонка я, как ни старался, не смог уснуть. Вспомнил о приметах, по которым был якобы опознан Пров. И тут… – краевед сделал почти театральную паузу, – мне на ум пришли другие исторические события. Из разных времен. Ничем между собой не связанные. По крайней мере, раньше я никогда не объединял их даже мысленно. Я натолкнулся на них в разные годы во время своих исследований, работая с разными документами. Но вчера вечером, когда вы так настойчиво пытались убедить меня в том, что Пров Киржаков все еще где-то здесь, все эти разрозненные факты странным образом соткались в моей голове в некое единое полотно событий…
– Николай Сергеевич… – не выдержал Андрей, которого окончательно утомил витиеватый стиль краеведа.
– Да не перебивайте же, – скрипнул Поморцев, – а то я никогда не закончу. Я изложу сейчас вам эти факты без всяких комментариев, ибо сам своим разумом не в силах выразить то, на что они недвусмысленно намекают. Слушайте же, молодой человек. В революцию был в здешних местах – я имею в виду Курскую область – комиссар. Время не донесло до нас даже его фамилию. Ибо сам он был весьма доволен, когда его называли просто Беспалым.
– Беспалым? – переспросил Андрей.
– Именно, – кивнул Поморцев. – Потому что не было у него фаланги или двух на одном из мизинцев. Так он и вошел в историю – комиссар Беспалый. Жестокостью этот человек обладал неимоверной. Словно, прикрываясь революционной целесообразностью, мстил за что-то личное. Известный факт: Леопольдовы, местные дворяне, о которых я вам уж рассказывал, но не те, конечно, что жили при Прове, а потомки их, были захвачены здесь, так сказать, осознавшими себя крестьянскими массами. Так Беспалый лично проткнул живот молодой барыне штыком. И никому не дал ее добить. Следил, говорят, как она чуть не полдня еще корчилась на дворе, прежде чем помереть. Да барыня-то к тому же была беременна. В общем, двоих – одним ударом…
Андрей содрогнулся, представив описанную Поморцевым картину.
