Октай снял комнату в небольшой столичной гостинице и сразу взялся за дело. Выяснил, что Жаргала выпишут из больницы через пару дней; взяв паспорт Ердена, сходил в муниципалитет и выяснил всё насчёт компенсации, и даже пообщался с кем-то из журналистов, рассказав тому об их с Жаргалом ближайших планах. Так что к моменту выписки для пресс-конференции Жаргала уже всё было готово, об этом позаботились специальные порученцы правительственных чинов под давлением общественного резонанса.
Жаргал предстал перед общественностью во всём возможном в его обстоятельствах великолепии — одетым в хороший купленный Октаем костюм, посетивший парикмахера и уже без трости, поскольку мышцы и связки у него немного окрепли. Октай, тем не менее, шёл рядом с ним, чтобы поддержать, если Жаргал пошатнётся. Большой зал был заполнен до отказа — здесь были не только представители СМИ, но и многие другие заинтересованные организации.
Впрочем, первый заданный вопрос всех позабавил:
— Скажите, почему вы ругались на медсестру, когда проснулись, за то, что она не дала вам выспаться? Разве полутора лет вам было для этого мало?
— Это тело не спало всё то время, юноша с серьгой в ухе, — ответил Жаргал в микрофон, который перед ним поставили на стол, — Оно просто лежало. Сон нужен человеку не только для того, чтобы отдохнуть физически. Сон нужен мозгу и душе, чтобы упорядочить то, что они узнали и пережили за время бодрствования и унять волнения.
Этот мудрый ответ люди обсуждали между собой и согласно кивали. Второй вопрос был инспирирован, видимо, кем-то из мэрии города:
— Если вы утверждаете, что вы — не Ерден, а другой человек, то почему вы претендуете на получение компенсации за разрушенное жильё и погибших членов семьи Ердена?
— Я не утверждаю, что я совсем другой человек, госпожа со стёклами перед глазами. У меня тело Ердена и документ, в котором говорится, что я — Ерден. Телу с этим документом и полагается компенсация. А душе человека ничего и никогда не полагается из вещей этого мира. Тогда какая разница для вещей, чья душа с какого-то мгновения живёт в чьём-то теле? Разве, отдавая человеку полагающуюся ему вещь, люди когда-нибудь спрашивают о душе, чья она?
Снова кивания и одобрительный гул в зале. Далее посыпались вопросы, на которые Жаргал старался отвечать кратко — ему часто приходилось говорить, что подробный ответ на заданный вопрос занял бы слишком много времени, и что он сможет ответить на него как-нибудь в другой раз.
Жаргал ещё раньше понял, что здешние люди, не знакомые с магией и её реальным воплощением, полагают, что его жизнь когда-то закончилась смертью, а потом его душа переродилась, и уже, вероятно, не в первый раз. Просто он помнил эти воплощения, что само по себе не является чем-то уникальным и достигается медитативными практиками. Поэтому он старался обходить эту тему и не развенчивал убеждения людей. Иначе они бы его не приняли. А ему для спокойной жизни необходимо быть принятым этим сильно изменившимся миром — у него больше нет впереди ста лет жизни на то, чтобы постепенно стать в нём своим.
О факте своей жизни в другом мире он, тем не менее, поведал собравшимся. На его взгляд, сообщение об этом люди приняли за сон его души или туманное существование в том месте, где она обитала после смерти, то есть нечто, не имеющее для них практического смысла. Как это часто и бывает с религиозно-философскими убеждениями. Обычно людей больше интересует то, что происходит здесь и сейчас, и желательно чтобы это что-то можно было увидеть и потрогать.
Последний из заданных Жаргалу вопросов опять был "с подковыркой". Его спросили, может ли он как-нибудь доказать, что действительно был одним из приближённых воинов Даян-хана. Известно ли ему что-то такое, чего не знают остальные люди? Жаргал немного подумал и ответил:
— Я знаю, где Даян-хан прятал своё главное сокровище, господин с кривым носом. Но я не знаю, там ли оно до сих пор, и не знают ли о нём сейчас все остальные.
— Какое сокровище, что это? — почти хором выдохнул зал.
— Перчатка с правой руки самого Чингиз-хана. Ну и другие мелочи.
Всеобщее вскакивание с мест, громкие междометия и крики. Представители Монгольского национального музея высоко подпрыгивали и пытались залезть на головы впереди стоящих, чтобы прокричать свой вопрос Жаргалу.
Успокоить народ службе охраны так и не удалось, и пресс-конференция была неофициально окончена уходом главного действующего лица, поддерживаемого под локоть его троюродным братом.
— Что это за еда такая? — возмущался Жаргал, сидя в гостиничном номере за чаем с бутербродами, — Эта колбаса что, из сухой травы сделана? Какие из неё мышцы у меня вырастут, откуда силы появятся?
— Так сейчас делают, — усмехнулся Октай, — Заведёшь в степи свой скот, будешь свежую баранину есть, силу наращивать.
Лицо Жаргала, недовольное некачественной пищей, не выразило радости и от такой перспективы.
— Я не пастух, я — воин. И маг. Воин добычу сам отнимает, а магу богатство люди несут, ещё и уговаривают принять.
