– Я любила эту землю, подобно тому, как её любили все люди и все народы. Мы, Птолемеи, были очарованы пороками и тайнами Египта. А Египет, в свою очередь, любил нас. Я всегда возвращаюсь к тебе и ложусь у твоих ног, о Сфинкс! Непреодолимая сила влечёт меня через моря и пустыню к тебе. Прости меня, если я раскрываю наши тайны!
Ван Нордхайм, несмотря на винные пары в голове, наблюдал за Стеллой с профессиональной невозмутимостью учёного.
– Либо мы напились до чёртиков, – заметил он Адаму, – либо это – Стелла де ла Мар, которая ввела себя в состояние транса. Не перебивай её, пусть она говорит.
Двое мужчин молча смотрели на призрачную фигуру.
– Антоний, – с улыбкой сказала женщина, – постоянно повторял, что Сфинкс был моей матерью…
Стелла присела на песок. Глядя на луну, она заговорила скороговоркой, словно школьница, кающаяся в каком-то пустячном проступке.
– Всё это случилось потому, что я слишком люблю жизнь. Моё тело было молодым и сильным. Мы, Птолемеи, несмотря на кровосмесительные связи, отличались крепким здоровьем.
Улыбка на потрёпанном временем лице сфинкса, казалось, превратилась в саркастическую усмешку.
– Не усмехайся так, старое чудовище. Время не делает тебя краше. Когда я приходила к тебе с Антонием, у тебя ещё был нос…
Адам, несмотря на предупреждение Ван Нордхайма, встрял в этот странный монолог.
– А что там было с Цезарем?
Казалось, мысли Стеллы бродили где-то далеко. Она не ответила прямо на вопрос.
– Когда я ещё лежала в колыбели, моя нянька предсказала, что я стану царицей. Я вышла замуж за моего брата Птолемея, когда была ещё ребенком; мы вместе правили Египтом. Днём мы мастерили маленькие кораблики из бамбука и пускали их вниз по Нилу. Ночью мы сами отправлялись в плавания… Потом появился Цезарь; он навис над нами гигантской тенью, угрожая отобрать у нас Египет. Я опасалась за свою корону.
Армия брата окружила армию Цезаря, который оказался в трудном положении. Опьянённый победой, Птолемей больше не советовался со мной. Если бы он одолел Цезаря, то стал бы единоличным правителем. И отравил бы меня. Не нужно было быть предсказателем, чтобы понять его намерения. Это семейная традиция. Мы всегда любили и убивали друг друга.
Однако народ боготворил меня. И я решила связать свою судьбу с Цезарем и предоставить в его распоряжение все имевшиеся у меня средства, включая себя.
Я не могла проникнуть в ставку Цезаря, минуя стражников Птолемея. Я надела набедренную повязку и юношескую тунику, чтобы скрыть свою личность и пол, если бы меня обнаружили. Затем рабы завернули меня в ковер и тайком отнесли в палатку Цезаря. Так что это неправда, будто я была голой, когда ковер развернули перед ним. Цезарь поначалу принял меня за мальчика; он обращался со мной, как с мальчиком, даже после того, как выяснил, кто я…
Адам пожал плечами.
– Видимо, я всё ещё пьян. Я не очень понимаю… Она говорит странные вещи.
Стелла мечтательно глядела вдаль, в пустыню.
– Эта пустыня, – пробормотала она, быстро переходя с древнегреческого на английский, – видела странные вещи, странных богов, странных людей и странные любовные истории. Но вряд ли существовал человек более странный, чем Цезарь. Его страсть служила честолюбию, а честолюбие служило страсти. Подростком он пробирался в бани, где развлекались римские сенаторы. Он был их игрушкой. От них он узнавал о любви, но у них же учился политике. Трудно сказать, где кончается честолюбие и начинается страсть.
Цезарь трижды был женат. Не знаю, как складывались его отношения с другими женщинами. Я никогда не была любовницей Цезаря, я всегда была его Ганимедом. Мне приходилось соблюдать диету, чтобы оставаться стройной. От одной поклонницы Эроса я узнала в Александрии секреты такой любви. Юлия привязывало ко мне то, чего, кроме меня, не знала ни одна женщина… Но я никогда не болтала об этом. И Цезарь ценил мою скромность.
Я родила ребенка. Молва приписывала отцовство Цезарю. Он довольно улыбался. Я назвала мальчика Цезарионом. Цезарь оценил мой жест. На самом деле, я не уверена, что он был отцом ребенка. В таких случаях трудно определить наверняка, легко ошибиться. Цезарь признал отцовство из государственных соображений. Я правила Египтом по милости Цезаря.
Цезарион был прелестным мальчиком. Когда его задушили по приказу Октавиана, я проплакала три дня и три ночи. Октавиан был чудовищем, моим злым роком.
Я сопровождала Цезаря в Рим, не как пленница, но как правящая царица. Роман со мной несколько укрепил его репутацию, которая, несмотря на три брака, была существенно подорвана известным случаем с царем Вифинии.
Когда Цезарь погиб, весь Рим выражал соболезнования Кальпурнии, но оплакивал его вместе со мной. После кончины Цезаря я вернулась в Египет. Потом явился Антоний с сильным войском. Он вызвал меня к себе. Я пришла, увидела, победила.
Антоний никогда не любил женщину. Его браки были продиктованы соображениями целесообразности. Он не любил сестру Октавиана, он не любил даже меня. Он любил дух Цезаря во мне.
