Пока я возилась с верхней одеждой, не отпускал лица из захвата, вырываюсь, позволяет неохотно. Наблюдает с подозрением как снимаю ботинки, перебираюсь к нему. Аристарх меняется, стоит мне оказаться у него на коленях, лицом к лицу. Не запрещает, но и не способствует продолжению. Зверюга в легком смятении, мысленно ухмыляюсь. В груди все содрогается, болит, жжется. Оседлав его бедра, приникаю к груди, с оттяжкой ударяет по мне его сердце, паузы длиннее и длиннее. Молчит, дышит тяжело, надрывно. Прикрываю веки и оплетаю торс крепким объятием. Как давно хотела вот так… Ледяными пальцами высвобождаю рубашку из брюк на пояснице, осторожно крадусь под нее, ищу контакта кожи к коже. Выдыхаем одновременно, он вздрагивает еще, я же наоборот расслабляюсь, с кончиков пальцев к запястьям бежит тепло. Веду чуть выше, насколько есть возможно, и по бокам перемещаюсь к груди, очерчиваю контуры, задевая по твердым соскам. Ладони согреваются от его адова кипения, готова мычать от удовольствия, он же покрывается мурашками и становится весь, будто из камня, твердый и напряженный.
Поднимаю лицо, в упор смотрит, тянусь к губам, уверена, мои сухие через чур, посиневшие от ветра и мороза, не привлекательные вовсе, в отличии от его. Не смело касаюсь, параллельно жадно втягиваю носом аромат свежий с примесью табака, особенный, захватываю нижнюю губу, вспоминаю его вкус, прохожусь языком и отпускаю.
— Согрей, Арис…
Так странно, называю тем именем, что всегда звучит от близких ему людей, а кажется, будто только сейчас придумано мною. Принимает как новое, впервые слышимое, обхватывает в своей манере затылок, срывая рваный выдох. Сжимает пальцы, сгребая волосы в кулак. Медлит, не верит, борется. Арис, другого шанса не будет — мысленно обращаюсь. Я то давно обречена, терять нечего. Согрей… Причиняя боль, рывком к себе притягивает, чуть склоняется и ждет от меня шага, а я начинаю колебаться в миллиметре от его желанных губ. Эмоции переполняют, перекрывают кислород, справиться… Мы оба в аду, между нами всегда преисподняя, с самого первого дня.
Одновременно устремляемся к цели, сталкиваемся до искр из глаз, сплетаемся языками. Меня больше нет, я его собственность клеймленная, он владелец моей души, теперь отдам и тело. Лютый голод сметает последние установки, препятствия, наши дикие желания обладать срастаются между собой, летят в одном направлении со скоростью кометы. Забытый, потрясающий, родной, так долго недопустимый. Как бы не сдохнуть от поцелуя, дальше хуже будет, дарит щедро не то что тепло, жаром наполняет, каждую клеточку оживляет, двойной дозой насыщает. Не терпит преград, сдирает мешающие шмотки, оголяя по пояс, жадно сминает грудь ладонями, не отрываясь от рта. Новая, другая дрожь разбивает обоюдно, чистое нетерпение, близость, только она сейчас между нами.
Другого шанса не будет…
А уже не отпустит, метит зубами, вбирает вкус языком с шеи, знобим жаром оба. Поздно, возьмет даже, если воспротивлюсь. Подчиняет, блаженно принимаю роль, вот только дальше раздеть не получится, понимаю, а не могу позволить разорвать контакт хоть на мгновение, не в силах просто оторваться, лишиться его. Останавливает агонию и страх, одним лишь взглядом пресекает. Животная похоть в глазах, одержим заполучить, давно, как и я.
Сейчас или никогда…
Для кого декламирую в сотый раз? Себя убеждаю, его понукаю, не думая требуется ли. Ему точно нет, мне же… Пересаживает на соседнее место.
— Раздевайся, — севше звучит приказ.
Все иначе, упрашивала, теперь одежду снимаю самостоятельно. Аристарх любил раздевать меня, накалять обстановку, хватать, принуждать, соблазнять, завоевывать, сейчас позволяет…
Адски меня сотрясает, с первой попытки джинсы не поддаются, третья успешно. А потом я застываю, наблюдая как растегивает пуговицу за пуговицей на черной рубашке. Голова кружиться начинает, лёгкое парение, плыву, сцепляемся взглядами. Стягивает с плеч — совершенный экземпляр, спускаюсь глазами по-плоскому животу, красиво проработана каждая мышца. Сглатываю громко, его пальцы спокойно справляются с ремнем и ширинкой, демонстрируя полную боевую готовность. Возвращаюсь к его лицу, непроницаемому и сосредоточенному. Немедля перетягивает обратно на себя, без прелюдий с напором нещадящим проникает в меня, наполняет до упора. Очередная карусель по мозгам бьет, перегруз, не вывожу, цепляюсь за плечи, мощную шею.
Там наедине, после пережитого в клинике, он был нежным, заботливым, окружал лаской в каждом прикосновении, сейчас так не будет, мне же плевать, приму любого.
— Давай, Юля… — выдыхает, выдержка страдает, ему не легче, чем мне. — Согрейся, жена моего брата… — шлепок по ягодице ощутимый следует за болезненной тирадой.
Судорога вдоль позвоночника летит, выдох, вдох, зажмуриваюсь.
Напоминает, дает понять, назад поздно сдавать, заставляет принять, видеть ярко порочность действа. Что делает? Отыгрывается? Наказывает?
