Оборотни Духова леса полностью

А потом отражения эти начали вдруг меняться. Зина могла бы поклясться: сперва изменения затронули именно их, и только потом — самого волкулака. Сотня перевёрнутых зверей начала словно бы размываться. И девушке сперва почудилось: это у неё самой из-за переживаний всё поплыло перед глазами. Да и находилась она от перламутровой не так уж близко; так что, даже обладая отличным зрением, вполне могла обсмотреться.

Но нет: с самим волкулаком почти сразу же стало происходить то же самое, что и с его перевёрнутым копиями.

— Он делается человеком!.. — в полный голос произнёс Зинин папенька.

Судя по его тону, он тоже не вполне доверял собственным глазам. А ведь он и сам прошёл обратное преображение — ему ли было удивляться такому!

Ванечка же при виде происходящего сделал несколько шагов назад. То, что сейчас творилось на их глазах, ему явно не особенно нравилось.

— Это ведь из-за меня она восстала… — проговорил он очень тихо; но Зина всё равно его услышала.

А пегий волк, прямо на глазах терявший шерсть, вдруг принялся кататься по земле. И звуки, который он при этом издавал, оказались преисполнены такого страдания, что Зина едва не бросила наземь саквояж доктора, дабы зажать ладонями уши. То был и не вой, и не стон, и не плач. Но вместе с тем — и то, и другое, и третье одновременно. Кости волкулака вытягивались, а голова его прямо на глазах проминалась внутрь: в том самом месте, куда давеча угодили копыта Басурмана.

— Бежим, пока она отвлеклась на него! — Ванечка, наконец, повернулся к своим спутникам.

Зина даже вздрогнула при виде его лица: казалось, эта перламутровая напугала её жениха сильнее, чем все давешние оборотни, вместе взятые. «Он что-то такое о ней знает!» — мелькнуло у девушки в голове.

Между тем городовой-волкулак очеловечился уже в полной мере: обратился в обнаженного мужика с размозженной головой. И Зина не успела отвернуться: разглядела всё, что случилось дальше. Башка городового Журова не просто промялась внутрь: из образовавшего пролома потекла кровь, а с нею вместе — и что-то жёлтое, густое. Голый мужик рухнул навзничь, по телу его пробежала судорога, скрюченные пальцы рук процарапали дорожную пыль. И — больше он уже не двигался.

А перламутровая распрямилась. И, хотя никаких глаз у женщины-скелета не имелось, поповская дочка мгновенно уверовала: она видит их всех троих — и её саму, и папеньку, и Ванечку.

Иван Алтынов вскинул «Смит и Вессон», выстрелил в перламутровую ведьму три раза подряд. Но лишь раздробил и выбил несколько речных ракушек, что обрамляли её силуэт. Причём самые крупные их фрагменты даже не остались лежать на земле: притянулись обратно к перламутровой, как опилки — к магниту. И ведьма — по-прежнему не совершая никаких зримых движений — вновь направилась в их сторону.

— Чего она от нас хочет? — растерянно вопросил Зинин папенька.

Ванечка ничего ему не ответил. Но даже Зина понимала, чего хотят подобные создания, вернувшиеся к мнимой жизни: истреблять всё живое. Делать из живого — мёртвое. Такое, как они сами. И вряд ли её отец мог на сей счёт заблуждаться.

Девушка увидела, что её жених сунул бесполезный револьвер обратно в сумку, но пику свою не бросил — лишь переложил её на левую сторону. А освободившейся правой рукой стиснул Зинину ладонь.

— К башне! — бросил он. — И за порогом смотрите под ноги! Там в полу — огромный провал.

Зина хотела спросить: «А ты разве не зайдешь внутрь с нами вместе?» Но Ванечка уже потянул её за собой, и они все трое развернулись, побежали. Позади них словно бы стучали испанские кастаньеты: всё громче и глумливее.

К величайшему удивлению Ильи Свистунова, Татьяна Дмитриевна велела им подождать: заявила, что отправится с ними в Казанское, только ей нужно приготовиться. И это после всего, что она наговорила Агриппине Федотовой! Вот и пойми этих женщин!.. У кого-то — семь пятниц на неделе, а у кого-то их — добрый десяток.

Госпожа Алтынова выставила их с Агриппиной из кухни — где она и проводила свои приготовления. И рыжий пушистый кот, который начал вдруг вести себя крайне беспокойно, выскочил с ними вместе. Он метался из угла в угол, орал и поминутно пытался заглянуть в глаза то Агриппине Ивановне, то самому Илье. А сам уездный корреспондент всё это время только и делал, что приставал к ведунье с расспросами: что она забыла в Старом селе? С какой стати ей вздумалось туда идти, если она знает: для неё это — отнюдь не безопасно?

Но добиться он сумел только того, что Агриппина сказала ему:

— Я рассчитываю там кое с кем переговорить. Боюсь, потом у меня такой возможности не будет вплоть до дна осеннего равноденствия.

Илья хотел возмутиться: что за ерунда? До равноденствия ещё чуть ли не две недели! Сейчас есть вопросы куда более насущные: как быть с вервольфами, наводнившими Живогорск? Но тут дверь кухни распахнулась, на пороге возникла Татьяна Дмитриевна Алтынова, и при виде неё они приросли к полу все трое: и уездный корреспондент Свистунов, и ведунья Федотова, и кот, которого, как сказала Агриппина, звали Эриком Рыжим.