1872 год. Близится день осеннего равноденствия, когда тёмное колдовство обретает особую силу, а забытое ведьмовское проклятие способно возродиться. И на улицах уездного Живогорска появляются оборотни, которым не нужна ночь полнолуния, чтобы принимать обличье волка. Те, кого они не умертвят, от их укусов сами обратятся в волкулаков. И кому-то нужно, чтобы поветрие ликантропии охватило как можно больше жителей городка — сделав из них армию лесных монстров. Удастся ли купеческому сыну Ивану Алтынову и его невесте Зине Тихомировой отыскать того, кто жаждет повелевать оборотнями? Сумеют ли Иван и Зина завершить своё расследование до дня равноденствия? Ведь если нет — на них самих падёт проклятие ведьмы, казнённой когда-то в Духовом лесу, что окружает Живогорск.Но всё же — у этих двоих есть фамильное достояние: способности, унаследованные от совсем не простых предков. А ещё — у них есть кот Эрик Рыжий!Примечания автора:Книга останется в свободном доступе до 30 августа 2025 года, а затем станет платной.
Сил нам нет кружиться доле;
Колокольчик вдруг умолк;
Кони стали… «Что там в поле?» —
«Кто их знает? пень иль волк?»
Старуха не умолкала ни на мгновение, пока её закапывали. И слова её слышали все, кто находился на княжьем дворе — не только сам князь Михайло Дмитриевич. Хотя обращалась-то она именно к нему. Ведь кто, как не он, определил ей такую казнь — окопание заживо в землю. Чтобы потом она умирала в яме от голода и жажды. И это было ещё милосердно! Так-то за колдовство обычно сжигали: в деревянном срубе, при стечении народа. Только вот — имение князя располагалось близ торфяных болот. Мыслимое ли дело — устраивать здесь пожар?
И на глазах Михайлы Дмитриевича для приговоренной колдуньи выкопали яму — подобие неглубокого колодца, — куда и опустили её: со связанными за спиной руками. Глубину рассчитали верно: край устроенного раскопа оказался у старухи вровень с плечами.
Впрочем, как подумал князь, не такая уж она была и старуха. Михайло Дмитриевич знал: ей лишь недавно сравнялись пятьдесят. И была она моложе его самого на пять годков! А когда-то…
Но теперь значения это уж не имело. Двое холопов князя лопатами сноровисто забрасывали в яму рыхлую песчаную землю. И только морщились от нестерпимо громких воплей связанной колдуньи:
— Будут меня помнить, Михайло, все твои потомки до двунадесятого колена! Будут жрать человечину — и меня вспоминать! Будут шерстью, словно мхом, обрастать — и вспомнят меня! Будут на четырех лапах носиться, выть, как звери лесные — и про меня не позабудут! И тебя проклянут за то, что ты со мною сделал! В том, что они волкулаками станут — ты повинен будешь, не я! А я даже и в аду над их участью посмеюсь: вот, княжьи отпрыски, побегайте-ка теперь волками! Да творите для меня новых волкулаков — чтобы люди ими становились через ваш укус. И не в ночи полнолуния вы звериное обличье обретать станете, а всякий раз…
Князь не выдержал — сорвал с себя вышитый кушак, бросил его холопам:
— Завяжите ей рот!
Так не принято было, но ведь кто знает, сколько продержится колдунья в яме: три дня? четыре? неделю? И что же — князь Михайло должен будет, сидя в своих палатах, слушать её завывания? А уехать в Москву, не дождавшись, покуда она преставится, он никак не мог.
«Надо было просто её повесить!..» — мелькнуло у князя в голове. Но теперь что-то менять сделалось поздно: что стали бы говорить люди, если бы он взял, да и выкопал колдунью? Что он пожалел её и решил подарить скорую смерть? Или — хуже того: что старая ведьма сумела его напугать?
Развернувшись, Михайло Дмитриевич поспешно двинулся в сторону своих палат. Однако, пока шел, ловил при каждом шаге то яростное мычание, которое колдунья издавала с завязанным ртом. Она всё ещё пыталась что-то говорить. И князь даже различал отдельные слова, раз за разом повторяемые ею: «колодец», «ведро», а ещё — «ангел».
Алексею Алтынову, прежде прозывавшемуся Востриковым, минувшим летом сравнялся лишь двадцать один год. Однако навидался он за свою жизнь такого, чего и людям зрелых лет в страшных снах не привиделось бы. И всё же теперь он, незаконный внук Михайлы Дмитриевича Гагарина, в который раз ощущал дрожь, взглядывая на воздвигнутую посреди Духова леса деревянную статую. Ему и прежде виделось в ней что-то неизъяснимо богохульное. А теперь, когда ему довелось свести знакомство с её, так сказать, прообразом…
«Ну, по крайней мере, сам
Но тут же у Алексея мелькнула вторая мысль. Пожалуй, даже и не мысль: неоспоримое и недоброе предчувствие. С некоторых пор они частенько посещали юношу, чья мать была внебрачной дочерью князя Гагарина, а бабка, по всеобщему мнению — ясновидицей и ворожеей.
«Сам-то он, быть может, и не выберется. Но, ежели у него будет проводник…»
И княжьего внука на миг охватили сожаление и страх. Ведь он не убил злобного паскудника — всего лишь его отослал, не захотел марать об него руки. А теперь неизвестно: кому и когда может аукнуться его, Алексея Алтынова, неуместное мягкосердечие? Но тут же он сам себя и одёрнул — пробормотал с усмешкой:
— Волков бояться — в лес не ходить…
Что сделано, то сделано.
