— Они так и сделали, — заверил директор. — Девочки уже сели в повозки с очень маленькими и больными ребятами.
Детей партизаны быстро усадили на подводы, укрыли телогрейками, теплыми накидками, и санный поезд тронулся в путь. Лошади понеслись с такой скоростью, что партизаны и дети еле удерживались в санях.
Впереди побежала заснеженная лесная дорога. Музыкально скрипел снег под полозьями. Сани были загружены, и полозья, казалось, пели. Обоз с детьми в ускоренном темпе продвигался вперёд.
Андрей угрюмо сидел в одной повозке с Юрой. Он отречено старался рассмотреть дорогу. Ветер выжимал слёзы из глаз. Втягивая в себя морозный воздух, он подумал, что обознался с Аней, а значит, её не увидит. Сестрёнка за годы фашистского плена куда-то пропала. Прошло ведь почти три года… Надежда на встречу рухнула. Вытирая от ветра глаза, он почувствовал в себе пустоту.
Путь обоза лежал в освобождённую партизанскую зону. Доктор Сегель со своими помощниками уже ждали его в деревне Емельяники. Детей разместили по домам, отогрели, накормили, вымыли в бане и одели в то, что было у сельчан. Больным и слабым детям оказали медицинскую помощь.
Командир партизанского отряда Бортич с облегчением, откровенно сказал доктору Сегелю:
— Операция по спасению сирот была самая сложная. Мы без единого выстрела «из-под носа» у фашистов, не подвергая детей смертельной опасности, выполнили ее успешно. Не один ребёнок не пострадал.
На другой день фашисты обнаружили, что детский дом пустой, а дети, подготовленные к забору крови, куда-то исчезли. Они, конечно, сразу поняли, что это дерзкое дело партизан, с которыми они не в силах бороться и которые приносили им много ущерба. И чтобы оправдать свою оплошность, не признавать своё бессилие, немцы распустили слух, якобы детей вывезли в Германию. Но вскоре жители окрестных деревень с радостью узнали всю правду о судьбе ребят. Это усилило нарастающую надежду простых людей на справедливую победу.
Обозлённые гитлеровцы стали готовить карательную операцию против партизан. Для усиления фашистское командование даже оттянуло армейские части с фронта. Разведчики об этом узнали и срочно сообщили командованию.
Перед руководством отряда встал вопрос, что делать с детьми. Оставить в деревне нельзя — могут нагрянуть немцы, и дети будут в опасности. Решили доложить об этом в Центр. Оттуда пришла радиограмма: «Срочно готовьте площадку. В условленное время за детьми прилетит самолёт».
Чтобы подготовить площадку вблизи деревни Емельяники, Бортич решил направить туда четверых партизан: Егора Стружака, Степана Коврова, Юру Лагутина и Андрея Макарова.
— Старшим назначаю Стружака, — строго сказал командир.
Из-под нахмуренных бровей он глянул на всю четвёрку глазами школьного учителя, а самому подумалось: «Учиться бы этим парням, рваться к своей мечте, но на их лучший отрезок жизни выпала жестокая, беспощадная, кровавая война». Он смотрел на лица этих ребят, на их первую небритость, и они, эти мальчишки, были для него самыми родными людьми. Но на войне всегда происходит тревожное и опасное. Колючий холодок стал вползать в его душу.
Не теряя строгости, Василь Ефимович продолжил:
— Необходимо проверить опушку леса, нет ли там препятствий для посадки самолёта, разложить сигнальные костры, в деревне предупредить доктора Сегеля о предстоящей ночной эвакуации детей. Сразу всех детей самолет взять не может, пусть подготовит больных и слабых. И к вечеру быть здесь, на месте.
Егор, гордый доверием командира, лихо выпалил:
— Слушаю, я всё понял.
— Выполняйте, — и командир, отвернувшись, пряча глаза, стал закручивать козью ножку.
На санях группа партизан быстро добралась до нужного места. Они очистили поляну, подготовили три больших костра из веток и сучьев и направились в деревню к доктору.
Ездовой гнал лошадь, чтобы успеть к вечеру на базу. В санях, тесно прижавшись друг к другу, тряслись усталые, но довольные ребята. Егор, сидя спиной к Степану, невесело размышлял:
— Вот кончится война, я, наверное, один из парней в своей деревне останусь. У нас все хлопцы ушли на фронт… А я не успел… — вдруг расхохотался, колотя себя по бокам. — А меня не взяли, потому что я был у родственников в Минске!
— Ты, Егор, сильно умный. Прятался, небось, от комиссии, — недоверчиво буркнул Степан.
— Не-е! Я бы вместе со всеми пошел. Но я вернулся, когда немцы уже подходили к деревне, — он с сожалением вздохнул. — Так получилось… А я не долго думая к партизанам рванул.
— Егорка, а скажи по совести, ты после войны в деревню вернёшься или как? — пряча голову от назойливого холодного ветра в воротник, допытывался Степан.
— Обязательно! Только к себе, в деревню… Я, поди, один мужик-то в деревне остался. Все на войну ушли… — Егор, видимо, крепко решил не падать духом. Его болезненное самолюбие не давало ему покоя. — Я председателем буду, — категорично объявил он.
— Ух ты! Во балабол, неймётся ему, — кутаясь от холода проговорил Степан. — Где, председателем-то?
— Известно, где — у себя в деревне.
— А чего, — влез в разговор Андрей, — Егор командовать любит, у него это получается.
