Маргарита: – Конечно, ведь пруссы – это, как указывают исследователи, одно из славянских племён. У них было, конечно, много балтийских контактов и заимствований в языке, но средний род в их диалекте – чисто славянская характеристика.
Фасмер: – А, что очень многие, даже давешний приятель моего учителя Алексея Александровича Шахматова – магистр богословия и этимолог Георгий Георгиевич Трусман вполне живо доказывал, что древний прусский язык исчез в результате немецкой колонизации. И, хотя книга была издана в Ревеле им самим, а не академическим изданием, но она есть в моей библиотеке. Один эстонский коллега уступил мне её по вполне сходной цене. Так что, арийские корни пруссов – под большим сомнением.
Брайер (растеряно, скорее себе, чем им): – Мне, наверное, надо будет доложить об этом…?
Маргарита: – Так вы, ефрейтор Брайер, поставлены, значит, шпионить за господином профессором, за нами?
Брайер (стоя у стула, положив руки на его спинку, несколько растерянно): – Нет, почему шпионить?… Я прикомандирован помогать…. Это важная партийная миссия, поручение. Мои Berichte, доклады, отчёты не будут мешать ваша работа…. Готов выполнить любой приказ господин профессор.
Фасмер: – Любой?
Брайер: – So genau! Так точно! Любой приказ на благо Великого Рейха!
Фасмер (указывая на верхнюю полку книжных стеллажей): – Тогда воспользуемся вашим гигантским ростом: достаньте-ка, мой молодой друг, во-о-он ту книжицу.
Брайер берёт стоящую в стороне стремянку. Подставляет её в нужное место. Поднимается, поглядывая на Фасмера.
Фасмер: – Да-да, именно вон ту в старом кожаном переплёте «Житие Андрея Юродивого». И, вон ещё – копию «Супрасльской рукописи» Миклошича. И вот ниже, правее. Да, видишь, где крупно написано – «А. И. Соболевский». Вот. Доставай их. Тут тебе и история славян, и культура, и язык. А Соболевский научит тебя думать, сомневаться и искать. Кстати, Маргарита изучает сейчас «Слово о полку Игореве». Вам найдётся, о чём поговорить.
Маргарита приседает в книксене, забавно раздёрнув юбку руками в стороны. Брайер достаёт книги, держит их, как драгоценность тонкого хрусталя. Боится дышать.
Брайер: – Профессор…, это Вы мне…? Это же ценнейшие раритеты… .
Фасмер: – Ну, конечно, раз уж вас ко мне прислали, должен же я сделать из вас достойного руководителя славянских народов. Начнём с азов.
Брайер (утвердительно): – Вы надо мною смеётесь, профессор Фасмер.
Фасмер:- Смеюсь. Но книги всё-таки возьмите. Маргарита проводит вас в комнату для занятий. Положите их там. И, когда будете приходить ко мне, будете читать. Из дома выносить – категорически запрещено. «Супрасльскую рукопись» и Соболевского возьмите сейчас же, читайте, а «Житие» положите вот сюда на стол, мне пока нужна эта книга.
Оборотившись к Маргарите Вольтнер:
– Маргарита, дорогая, проводите молодого человека, познакомьте его с нашим домом и, как тут всё заведено. А я ещё поработаю. До свидания, студент Брайер!
Маргарита и ошарашенный Брайер идут к двери кабинета, но тут ефрейтор спохватывается.
Брайер (делая несколько шагов в сторону, к лежащем на полу автомату и форменной фуражке): – Извините, профессор, я должен это взять с собой!
Фасмер (смеясь): О! Мне это точно не понадобится! Моё оружие – знание!
Брайер (вешая автомат на плечо, обнимая шапку и книги): – Да, у Вас, профессор, ausgezeichnete Bibliothek, превосходная библиотека, можно сказать – величайшая. Я уверен, такой нет даже в крупнейшие университеты.
Фасмер (довольно): – Не надо преувеличивать, молодой человек, в Берлинском университете собрана огромная и уникальная коллекция книг, американцы тоже не дураки, скупили по всему миру немало раритетных изданий. Спасаясь от большевиков, я, конечно, спас и свою библиотеку. Признаюсь, в революционной неразберихе Российской Империи, когда многим было не до книг, я сумел добыть редчайшие фолианты, в единственном экземпляре, иначе они погибли бы в печках-буржуйках.
Маргарита: – Герр Фасмер, Вы расскажете о том, как спаслись из железных лап красных большевиков?!
Фасмер: – Не сейчас, юная фройляйн, не сейчас. Ступайте….
Они уходят.
Фасмер вновь поднимается из-за стола, проходит по кабинету до двери. Останавливается перед дверью, прикрывает её плотнее. Разворачивается, идёт назад к столу. Останавливается у окна. На улице идёт мелкий моросящий дождь. Берлинцы с поднятыми воротниками, под зонтами спешат в разные стороны. Коньяк в бокале, согретый тёплой рукой, гармонизирует пространство за окном и в кабинете.
Смеркается рано.
Сцена 9. Железная бумага
Берлин. 1940 год. Кабинет Фасмера.
Фасмер стоит у окна. Где-то в глубине дома слышится звонок. За окном уже неразличимо темно. Только тусклые фонари едва пробивают осеннюю хмарь. Но зелёная лампа уравновешивает бесприютность улицы и уют кабинета. Незримые аромат и терпкость коньяка напоминают об ушедшем лете, о чём-то дальнем.
