Я рассказала Кудшайну обо всем, что случилось в Фальчестере. Даже о том, отчего хоть из собственной кожи со стыда выползай, так как все это – неотъемлемые части собранных мною улик: о Морнетте с миссис Кеффорд на аукционе, и о переписке Морнетта с Холлмэном, и о новом разговоре миссис Кеффорд с лордом Гленли, причем со стороны могло показаться, будто слова ее летят в него, точно камни. Кстати заметить, после она рассыпалась мелким бисером перед разными членами Синедриона из тех, кто еще не примкнул к лагерю ее супруга по вопросу о драконианах, но вполне мог, поддавшись на уговоры, принять его сторону…
– Может статься, они замышляют использовать текст против вас, – сказала я. – Подстроили все так, чтобы Гленли выглядел кроткой невинной овечкой и мы с тобой согласились взяться ради него за работу, а после…
На этом пыл мой иссяк: откуда им знать наперед, что мы прочтем на табличках? Пусть даже Морнетт сейчас вовсю трудится над их оттисками – не мог же он справиться с переводом быстрее нас! Может быть, Гленли с дружками так твердо убеждены в неполноценности дракониан, что полагают, будто в любых значительных преданиях, сложенных их предками, народ Кудшайна непременно окажется скопищем недоумков, или злодеев, или еще чем-нибудь в том же роде… но все равно. Я бы лично на такой шанс не поставила.
Однако Кудшайну к человеческой подлости было не привыкать.
– Они могут устроить так, чтобы опубликованное наверняка оказалось порочащим.
– Это каким же манером? – удивилась я, но тут же сообразила, о чем он, и только охнула.
В желудке разом похолодело. Мы можем писать все, что душе угодно… но, если сами не отправимся в типографию, не проследим за набором текста, а после – за печатью тиража, то напечатать и выпустить в свет под нашими именами можно любую подделку. Любой состряпанный Гленли навет.
– Но ведь выплывет же, – сказала я. – Вообрази газетные заголовки: «ВНУЧКА ЛЕДИ ТРЕНТ ОТРЕКАЕТСЯ ОТ ПЕРЕВОДА И ОБВИНЯЕТ ЭРЛА В ПОДЛОГЕ»! Даже не знаю, что может подхлестнуть симпатии к драконианам вернее громкого скандала вокруг неуклюжей попытки оболгать ваших предков. Тогда и таблички придется уничтожить, чтобы никто не смог сверить публикацию с оригиналом, и о сделанных нами копиях не забыть, и сверх того самих нас прикончить, иначе мы ведь не станем молчать.
В сторожке воцарилась зловещая тишина.
– Это уже чуточку слишком, – после долгой паузы заметил Кудшайн.
Чуточку? Не то слово… однако порой его склонность к преуменьшениям успокаивает.
Нет, на самом деле я не считаю, что наши жизни в опасности. Насчет чувств, питаемых ко мне Морнеттом, миссис Кеффорд, думаю, лжет, но моего убийства он, скорее всего, не допустит. Его возмущение по поводу тех беспорядков казалось вполне чистосердечным, а ведь тогда мне только перебили нос. Да и Гленли тоже не слишком похож на убийцу. Однако перед отъездом непременно нужно тайком вывезти из Стоксли копии наших записей, и настоять на проверке гранок, прежде чем книга уйдет в печать. Пусть даже все это перестраховка, защита от собственных выдумок – так оно будет спокойнее.
Куда больше волнует меня другое: что припасли для нас две последние таблички? Как справедливо заметил Кудшайн, нам еще неизвестно, действительно ли «аму» означает «человек», и действительно ли Самшин пойдет на аму войной. Не знали же мы, что на шестой табличке солнце с неба исчезнет – вполне возможно, и дальше произойдет нечто настолько же неожиданное. В конце концов, зачин предельно ясным вовсе не назовешь.
Но, по-моему, пробиравшую меня дрожь порождал не только холод внутри сторожки, превращенной в огромный ледник. Казалось, я веду корабль в завесу тумана, не имея под рукой даже карты, не зная, какие подводные камни ждут меня впереди… а без подводных камней там наверняка не обойдется.
