Директор, как тень, проследовал за мной, проводив до двери, он едва ли попрощался, сам погруженный в свои тяжелые думы.
В полусне я доехала до дома, совершенно не заметив, как пронеслось время. Почему-то разговор с Барроном казался сном, словно мы и не виделись сегодня. Разум никак не желал ожить и начать работать уже, в конце концов. Словно одурманенная, я смотрела перед собой, подумывая о том, не позвонить ли директору и не спросить ли его, имел ли место разговор между нами, не сошла ли я с ума.
Половину ночи я ходила по дому, как привидение, погруженная в себя: то садилась, то вставала, то ложилась в кровать, при этом зная, что не усну. Я не видела и не слышала ничего вокруг, не слышала голоса моего уставшего организма, требующего свою порцию сна, не видела циферблат часов.
Хотелось расплакаться от бессилия и невозможности что-то изменить, но даже этого не выходило. Грудная клетка сжималась в сухих конвульсиях, невозможность получить разрядку осела в голове тяжелым грузом, из-за чего она раскалывалась от боли.
Мог бы найтись один выход из положения, я могла бы облегчить ситуацию… но только для себя, скорее всего. Однако даже то трепещущее желание, которое гуляло где-то глубоко в душе, прячась ото всего и стесняясь всего на свете, словно восточная девица, не могло даже на дюйм столкнуть тяжелый груз переживаний с сердца. Даже наедине с собой, со своими мыслями я боялась дать ему волю, полагая, что ни имею на него права… И с чего бы это мне… С чего бы это Керран согласился сделать меня вампиром, кто я для него? Кто я для всех них?
Однако такая мысль пришла ко мне сама, я не тащила ее за хвост и не мечтала об этом с самого начала, но она просто оказалась очевидной и, можно сказать, не вызывала дальнейших вопросов, раздумий или чего бы то ни было в этом роде. Однако для меня, как уже говорилось, она казалась настолько призрачной и нереальной, что я не пускала ее никогда в первые ряды к насущным задачам, стесняясь подумать о ней.
Итак, промаявшись всю первую половину ночи, я все-таки уснула, сморенная собственной усталостью и успокоив себя более или менее твердым намерением явиться к Керрану на следующий день и попытаться поговорить с ним обстоятельней, не так, как вышло в последний раз: используя какие-то ненужные метафоры, недоговоренности и красноречивое молчание, которое и не помогло даже.
“Будь что будет, – думала я. – Я чувствую гораздо больше, чем говорю, так почему мне приходится молчать? Он пытается обмануть всех и вся, я уже сама делаю так же, как будто он диктовал мне правила игры. Никто ничего не диктовал мне, во всяком случае, прямых указаний не было… И кто или что в этом случае мешает поступать, как хочется? Никто ничего не сможет сделать за мои знания и выбить их из головы, заставить забыть – это глупо. Никто, кроме меня, не может руководить моими действиями. Нет смысла увиливать от темы, избегать ее и недоговаривать, когда и я, и он знаем достаточно, чтобы еще и лицемерить, при этом наглым образом глядя друг другу в глаза. Это нелепо и действительно глупо. Что он мне сделает, если я стану просить, настаивать, требовать, показывать крайнюю степень негодования? Да ничего. Разозлится? Ничего, переживу. Уж кричать, как Эдвард, он точно не станет в любом случае, и это я тоже переживу ради общего же блага. Мое неискоренимое упрямство здорово засело в голове у Керрана, думаю, он не найдет сил сопротивляться ему. Наверное, это единственный плюс, который позволяет все еще держаться на плаву…“
На следующий день всю мою пищу составляли вчерашние мысли. Полдня я старалась выстроить тему беседы, однако охваченный лихорадкой мозг отказывался меня слушаться. В конце концов, было решено просто следовать велениям души и возложить на нее все надежды. Я часто так делала.
Тем не менее осознание того, что я предстану перед Керраном “без оружия”, то и дело подвергало в дрожь тело. Ладони покрылись холодной испариной, от которой никак не получалось избавиться. По организму, как сквозняк, разгуливала легкая дурнота, появлявшаяся то в одной части тела, то в другой. Она не только рассеивала все внимание, но и порядком напрягала. Кажется, в данный момент я походила не на целостного человека во плоти и крови, но на конструктор в разобранном виде, часть которого забыли в одном месте, другую часть – в другом, третью вообще “успешно” потеряли и так далее.
Возле ворот особняка и на этот раз не оказалось никакой охраны. Мое вялое облегчение прошло стороной, не оставив следа. Пожалуй, пришлось принять состояние дикого волнения, мой раздутый образ великого умиротворения терпел все возможные и невозможные уроны.
Только я вбежала в залу и спешным шагом направилась к лестнице, мыслями полностью пребывая уже в предстоящей неизвестной беседе, как тут же услышала демонстративное покашливание.
Встав как вкопаная, я обернулась. На меня смотрела Петра.
