И тут же внимательней рассмотрел на маленьком изображении такое милое лицо жены; сейчас оно было в мокрых потёках, а рыжие локоны прилипли к щекам.
— Ты?.. — выдохнула она через громкий всхлип, — жив?!
— Олеська, что случилось?! — Влада бросило в жар. Ему показалось, что перед глазами все поплыло. Он мучительно сощурился, ловя фокус.
— Ты жив?! — повторила Колокольникова и всхлипнула в голос. — Мне сказали, что был какой-то бой. У вас там, в городе.
— Олеська, милая! — у Влада отлегло, как только он понял, что дело не в ней, а в нём. — Что за безумие? У меня всё в порядке!
— Покажи себя! — потребовала девушка. — Немедленно! Я не верю!!
Влад, нервно хохотнул, приоткрыл одеяло, потом присел на кровати, разворачивая обзорную камеру смарта. Те места, где остались синяки и ссадины, он предусмотрительно не показывал. Нашлёпка на голове уже рассосалась к этому времени.
— Жив, здоров и даже цел-целехонек, — Исаев старался говорить максимально убедительно. — Что за необоснованная паника?! Я уже начинал смотреть первый сон… Олеська! А у тебя-то ночь же глухая! Часовые пояса…
— Мне сказали… — Леся принялась рыдать, но это были слезы радости. — А потом я нашла инфо-новости про перестрелку в Брюсселе. Я чуть с ума не сошла!!
— Милая, что за мнительность и накручивание себя? Раньше не замечал за тобой такого. Была не перестрелка, а совместная операция спецслужб по задержанию подозреваемых. Международная операция. Я там играл очень вспомогательную роль. С чего ты взяла, что мне грозила какая-то опасность?!
— Не знаю! — выпалила Колокольникова, глядя на Влада мокрыми глазами. — Почувствовала что-то!
— Вот глупышка! Может, такая у тебя повышенная возбудимость из-за… ну…
— Из-за будущего малыша?..
— Да, сама же знаешь, какими дамочки становятся нервными и впечатлительными. Кстати, как твоё здоровье? Соблюдаешь рекомендации?
— Здоровье отлично! — видно было, что Леся уже отходит от стресса. — Ем, как фуд-комбайн. Всё без разбору.
— Тебе нельзя нервничать, — как можно мягче сказал Влад. — Прекрати себе что бы то ни было придумывать. У меня в Брюсселе исключительно дипломатическая миссия. Переговоры, понимаешь? Я защищён не только международным протоколом, но и дипломатической неприкосновенностью. Беспокоиться за меня — совершенно глупое занятие. Что на тебя нашло?
— Ладно. Я не буду, — Колокольникова смущенно опустила взгляд. — Очень сильно перепугалась просто. А когда ещё увидела, что там была какая-то стрельба…
— Поменьше читай жёлтых инфо. Ты же сама журналист. Неужели не можешь отделить зёрна от плевел?
— Могу. Когда это касается других. А когда тебя… Я…
— Я тоже тебя люблю! Но приказываю немедленно и окончательно успокоиться и отдыхать. Мне это тоже не повредит. У меня завтра с утра встреча мирового масштаба. И я тебе обещаю, до приезда в Новосибирск больше никаких спецопераций и перестрелок. И маме своей привет передавай!
События сдвинулись с мёртвой точки, когда их расположение посетил невысокий типчик с карикатурными маленькими усиками. Типчик был явно какой-то шишкой, Данила сразу определил это по тому, как ему услужливо кивал полковник и как подобострастно семенил за начальством их сержант.
У типчика было вечно недовольное лицо. Ему продемонстрировали и общее построение, и преодоление боевой учебной полосы, но он ни разу за все время не улыбнулся. Смотрел своими бесцветными глазками на происходящее с выражением какой-то брезгливости на лице.
Но это всё была лирика. Осташевскому было плевать и на недовольство проверяющего, и на всю эту показуху в целом. Важно было другое — вместе с визитом усатого субчика начались, наконец, хоть какие-то подвижки. Это угадывалось по всему. Такая всеобщая суета трактовалась Данилой однозначно. Он понял, что в скором времени их осточертевшее пассивное казарменное положение изменится. Начинаются приготовления к тому, ради чего, собственно, их и нанимали.
Это было очень хорошим предзнаменованием. Данила совсем извёлся среди запорошенных снегом домиков. Ему казалось, что окружающие поселение вековые сосны — стены тюрьмы, в которую он, ненароком, сам того не желая, попал по своей глупости и наивности. И мотать теперь ему этот срок среди бесконечных снежных сугробов еще многие-многие годы.
