Рассказ о «люльках» я услышал в начале восьмидесятых при любопытных обстоятельствах. Мы дежурили в штабе народной дружины в районе сплошь заселённом татарами. Обычно участковый знакомил с «оперативной обстановкой», дежурный по штабу отправлял группы по маршрутам и оставлял пару человек в штабе для особых поручений. На этот раз инструктаж вела капитан милиции. После развода групп мы остались одни, и капитан спросила Петра: — Вы меня помните?
Пётр улыбнулся и протянул руку. — Рагида Газизова. Рад за вас.
— И разговор наш помните? Послушала вас и пошла на курсы машинисток, печатала в милиции, потом заочный юрфак, детские комнаты, теперь вот райотдел. Я вас так и не поблагодарила за тот разговор. Повезло мне с вами — у меня даже мысли не было, что можно как-то иначе устроить свою жизнь.
— И мне когда-то так же повезло.
— А моя бывшая напарница здесь рядом продавщицей работает. Её вы тоже помните?
— Конечно, Асия Ашрапова.
— Теперь она Гарафутдинова. Муж пьёт и бьёт.
— Разве татары пьют?
— Есть и такие. Это уже не редкость.
Капитан вернулась в отдел, дебоширов и пьяниц не приводили, мы разговорились…
— Погрузочные работы в цехе выполняли женщины. Вручную грузили бухты проволоки с пола на электрокары, отвозили и разгружали на пол. В дни, когда предыдущая смена не потрудилась поставить электрокары на подзарядку, они вручную толкали тележки, а иногда надевали бухты на шеи и брели одна за другой, как каторжанки. Эта картина и сейчас стоит у меня перед глазами, а тогда она просто преследовала меня. В смене работали пять женщин — три уже давно, а две молодые татарки только ступили на этот путь. Старшей, на мой взгляд, глубокой старухе, совершенно седой, с ясными голубыми глазами, надо было ещё пахать и пахать до льготной пенсии в пятьдесят лет. Однажды ночью Рагиде стало плохо. Напарница увела её в раздевалку и уговорила меня не вызывать «скорую». Через пару дней Рагида вышла на работу. Я пригласил её в конторку и спросил можно ли ей поднимать тяжести. Нимало не смущаясь, она рассказала, что «скинула» и что это даже к лучшему: строятся, работы полно, няньчиться некому. Я не сразу понял, о чём она толкует, и переспросил. Рагида рассмеялась и пояснила доступно. Позже они с напарницей поглядывали на меня и улыбались. Я представил, во что превратится это красивое смышлёное лицо через несколько лет, продолжил разговор и узнал, что она окончила школу и получила приличный аттестат. Почему не пошла учиться дальше? Вышла замуж, начали строить свой дом, отец, мать и муж работают на заводе… Накатанный путь поколений. Говорили мы зимой, а весной она взяла расчёт.
Вернёмся к «люлькам». Больше всего меня поражало равнодушие должностных лиц с дипломами. Во всех пролётах работали краны, облегчить труд этих женщин было так просто, решение лежало на поверхности — не класть на пол. У меня был небольшой поощрительный фонд мастера, и я решил использовать его не по назначению. Договорился со сварщиком, и в очередной ночной неделе мы втихаря соорудили несколько переносных стеллажей. Уговаривать не пришлось, приняли сразу. Рабочие назвали стеллажи «люльками», и все смены боролись за обладание ими. Делалось это просто — оставляли полными. Я не мог обеспечить цех стеллажами из своего фонда мастера. Реакции сверху не было, низы привыкли молчать, пришлось выступить с «яркой» речью на цеховом собрании. Начальник цеха вызвал механика и велел ему изготовить полсотни. И всех делов.
Кроме Виктора Григорьевича и Петра, в лаборатории трудились два молодых инженера. Пётр научил их проектировать оснастку, парни рьяно взялись плодить бумагу, которая лежала без движения, ибо некому было изготовить эту оснастку. Пётр знал, где найти классных слесарей, знал, что просто так их не отпустят, и, после недолгих колебаний, решил воспользоваться «телефонным правом».
— Тот секретарь, что стучал по столу, его звонка хватит, чтобы перевести рабочих с машзавода? — спросил он Виктора Григорьевича.
— Хватит. Надо только, чтобы рабочие сами хотели, написали заявление, получили отказ, тогда уже можно будет подключить обком. У тебя есть кто-то на примете?
— Вечером узнаю.
После смены Пётр стоял у проходной машзавода и высматривал двух приятелей — классных слесарей-лекальщиков Мишку и Генку, как звали их в цехе, где Пётр начинал свой трудовой путь. «Сейчас им должно быть лет по сорок, — соображал он, — такие трудяги обычно не меняют место работы, пашут до пенсии».
